Гумилев добровольно отправился на фронт, он служил в пятом гусарском полку, ходил в разведку, уже получил георгиевский крест и писал очерки в «Биржевые ведомости». Лариса твердила его знаменитые патриотические строки: «Золотое сердце России мерно бьется в груди моей».
Но как бы ни менялось лицо Ларисы, Шухаев все же помнил об итальянском Возрождении, которое объединяло их, и видел силу этой смелой женщины.
Да и Гумилева влекло к ней это волевое начало. Он сам был рыцарем, он воспитал в себе бесстрашие — и там, на африканской охоте, и здесь, на войне. Но если он направлял это на самого себя, то она — мечтала ею заразить всех. «Человек, — говорила она, — должен себя делать, дорого то, что достигнуто, сделано, а не просто дано природой». Ведь в психоневрологическом институте учили, как переделывать, лечить оступившихся людей, даже пьяных и сумасшедших. И Гумилев отдавал должное ее уму: «Как шапка Фауста прелестна над милым девичьим лицом».
Не только Шухаеву, но и Гумилеву она представлялась то Анжеликой, то Никой Самофракийской, то Сивиллой. И в то же время в ней не звенела лирическая струна, и она писала почти сентиментальные письма:
«Милый мой Гафиз, это совсем не сентиментальность, но мне сегодня так больно, так бесконечно больно. Говорят, что Бог дает каждому в жизни крест такой длины, какой равняется длина нитки, обмотанной вокруг человеческого сердца. Если бы мое сердце померили вот сейчас, сию минуту, то Господу пришлось бы разориться на крест вроде Гаргантюа, величественный, тяжелейший. Но, очевидно, Ангелы в свое время поторопились, чего-то не досчитали, или сатана их соблазнил, или неистовые птицы осаждали не вовремя райские преддверия — но только счет вышел с изъяном. Ах, привезите с собой, в следующий раз — поэму, сонет, что хотите о янычарах, о семиголовом цербере, о чем угодно, милый друг, но пусть опять ложь и фантазия украсится всеми оттенками павлиньего пера, и станут моим Мадагаскаром, экватором, эвкалиптовыми и бамбуковыми чащами, в которых человеки якобы обретают простоту души и счастие бытия. О, если бы мне сейчас — стиль и слог убежденного меланхолика, каким был Лозинский, и романтический чердак, и действительно верного и до смерти влюбленного друга. Человеку надо так немного, чтобы обмануть себя. Ну, будьте здоровы, моя тоска прошла, жду Вас. Ваша
Их переписка полна ума и страсти, а между тем время шло, близился гром — и они уже стояли по разные стороны баррикады (Гумилев-монархист, Лариса шла в революцию). Но его письма, письма!..
«Лери моя, приехав в полк, я нашел оба Ваши письма. Какая Вы милая в них. Читая, я вдруг однажды понял то, что Вы мне говорили, что я слишком мало беру от Вас. Действительно, это непростительное мальчишество с моей стороны — разбирать с Вами проклятые вопросы. Я даже не хочу обращать Вас. Вы годитесь на бесконечно лучшее. И в моей голове уже складывается план книги, которую я мысленно пишу для себя одного (подобно моей лучшей трагедии, которую я напишу только для Вас). Ее заглавие будет написано огромными красными, как зимнее солнце, буквами: „Лери и Любовь“, „Лери и персидская лирика“, „Лери и мой детский сон об орле“. На все, что я знаю и что люблю, я хочу посмотреть, как сквозь цветное стекло, через Вашу душу, потому что она действительно имеет особый цвет, еще не воспринимаемый людьми (как древние не воспринимали синий цвет). Я помню все Ваши слова, все интонации, все движения, но мне мало, мало, мне хочется еще. Я не очень верю в переселенье душ, но мне кажется, что в прежних своих переживаниях Вы всегда были похищаемой, Еленой Спартанской, Анжеликой из „Неистового Роланда“ и т. д., так мне хочется Вас увезти.
Я написал Вам сумасшедшее письмо, это оттого, что я Вас люблю. Вспомните, Вы мне обещали прислать Вашу карточку. Не знаю только, дождусь ли я ее, пожалуй, прежде удеру в город пересчитывать столбы на решетке Летнего сада.
Пишите мне, целующему Ваши милые, милые руки.
И — вновь Забыт Шухаев, а в голове звучат строки стихов, писем, и сердце бьется часто-часто.
«И я целые дни валялся в снегу, смотрел на звезды и, мысленно проводя между нами линии, рисовал Ваше лицо, смотрящее на меня с небес». Поэт начал писать поэму, посвященную истории Мексики (в перерывах между боями), поэму «Гондла»: «Я счастлив, потому что к радости творческой примешивается сознанье, что без моей любви к Вам я и отдаленно не мог бы надеяться написать такую вещь».
«Я очень жду Вашей пиесы, — отвечает она, — …помните, милый Гафиз, Сикстинская капелла еще не кончена — там нет Бога и пророков, нет Сивилл, нет Адама и Евы, а главное — нет сна и пробуждения, нет героев…» Она-то себя уже видит героиней! Вот только что-то нет и нет революции…
Картина закончена. Осталось заказать дорогую раму в духе Возрождения, внизу расположить картуш, на нем — надпись. Шухаев старательно выписывает: «Лариса Рейснеръ. Писал въ 1915 году въ Петрограде Шухаев Василий».
