Представить начало жизни Марии Якунчиковой лучше всего, если приехать в усадьбу Введенское, что рядом со Звенигородом. В 1864 году Василий Иванович Якунчиков приобрел это имение, созданное Львовым и прославленное поэтами, а через шесть лет у него родилась дочь, названная Марией. Имя ее — текучее, как воды Москва-реки, а фамилия звонкая, игрушечная. Отца ее живописал великий Серов, а мать была художница и музыкантша. Владелец кирпичного завода, строитель железных дорог, купец, меценат, Якунчиков обожал музыку и помогал строить консерваторию.
А девочка Маша? Гуляя по парку, она слушала птиц, собирала ягоды, цветы… Вот она спускается вниз к Москва-реке, останавливается на краю обрыва, рассматривая листья отцветшего ландыша, брусники. Заметила у флигеля что-то багряно-алое и заспешила туда — по стенам спускались крупнолистные ветви дикого винограда, словно пылающие водопады, сорвала и положила в корзинку — будет рисовать!
И — счастливая — возвращается домой. Там ее уже ждут пить чай, но выходит она к столу лишь после того, как нарисует эти листочки-ягоды и покажет учителю Мартынову. Родители ее немного пожурят, но — дождутся, поглядят на ее новые рисунки.
Мать Зинаида Николаевна строга, но, когда рассматривает рисунки дочери, становится нежной и веселой. Она из рода Мамонтовых, того самого Саввы, который владеет имением Абрамцево и организует частную русскую оперу.
Василий Иванович Якунчиков вышел из своей комнаты — и сразу подали чай, запел на столе самовар. Василий Иванович человек деловой, но у него есть своя страсть, он играет на скрипке. За чаем с увлечением рассказывает о том, как в консерватории, построенной и на его деньги, Рубинштейн организовал преподавание…
— А каковы успехи нашей Машеньки? — оборачивается он к дочери.
Девочка показывает альбомные листы, отец гладит ее по густым русым волосам. Как трепещет сердце Машеньки, как она счастлива! В этой чудной усадьбе, в этом теплом доме, с балкона которого расстилаются земные и небесные просторы!
…В конце сентября выдался совсем летний день, и ждали гостей. Волновалась хозяйка, суетились слуги. На звенигородской дороге показались экипажи, один за другим, объехали огромную клумбу и вот уже поднимаются по лестнице между белых деревянных колонн. А Машенька замечает, что стволы окружающих лип тоже напоминают колонны.
Усадьба, дача мила и привлекательна карточными играми, охотой, грибами и ягодами. Но введенские владельцы имели другие предпочтения — они отдавали дань чаепитию, музыке и сопровождающим их беседам.
Уже открыт рояль, крышка приподнята, и взоры обращаются к музыкантам, прежде всего к сутулому человеку с огромной шевелюрой — Антону Рубинштейну. Он откинул назад волосы, слегка коснулся холодных клавиш, задумался — и полилась музыка, необычайно созвучная с вечерним светом, льющимся из-за горизонта, с расстилающимися внизу полями. Это был парафраз из его оперы «Демон» — «На воздушном океане без руля и без ветрил…»
А Маша любит слушать музыку в уединении, стоя на балконе или в одной из боковых гостиных, — слишком сильно она на нее действует. Воображение рисует живописную картину: черный рояль, ее мама — и отсветы на черной блестящей поверхности. Это она когда-нибудь напишет масляными красками.
Место за роялем занимает Скрябин. Он играет вальс Шопена так, словно летит над обрывом. Николай Григорьевич Рубинштейн своих сочинений не стал играть, зато рассказал о новом замысле своего друга Чайковского — об опере «Евгений Онегин».
Вечер догорал. Сентябрьское солнце, рдея, скрылось за горизонтом, явственнее проступили белые колонны.
Гости вышли на балкон. Из-за реки послышались звуки Саввино-Сторожевского колокола — сперва густые, низкие, с долгими паузами, а потом бодрее. Они текли по воздуху, охватывая все существо будущей художницы. (Ах, какую картину напишет она через несколько лет! «Вид из окна».)
Учитель рисования шепчет ей на ухо: «В другой раз я буду просить ваших матушку и батюшку пригласить замечательного художника Поленова. И вы узнаете, настоящий художник, что такое великий пейзажист».
…Василий Дмитриевич Поленов преподавал в Училище живописи, ваяния и зодчества на Мясницкой улице, а мастерская, где собирались его ученики (и среди них вольнослушательница Маша Якунчикова), располагалась в Кривоколенном переулке. Комната была светлая, просторная, вдоль стен — мраморные античные головы, на сундуке — целый ворох тканей, на стенах висели картины самого мастера, но более произведения других художников, европейских мастеров. Лежали засохшие цветы, муляжи фруктов для натюрмортов и целая коллекция бабочек. Удобные кресла — для заказчиков портретов и подставки — для натурщиков. А еще произведения народных мастеров, костюмы, вышивки. Последнее было предметом увлечения сестры Поленова художницы Елены Дмитриевны.
