Лицо Лизы Мартыновой бледное. И это не просто естественная бледность нездорового человека. Девушку (то бишь Сомова!) подтачивают разочарования, печаль, пришедшие на смену живым волнениям, радостям. Справедливо сказал поэт Кузмин: «О, как невесел этот галантный Сомов!» Да, он писал светлые, радостные картины, а в жизни был грустным. И на любовь Лизы не мог ответить страстным чувством. Более того, с годами он всячески ее избегал. Бедная Лиза!
Подруга Мартыновой, хорошо знавшая веселую, жизнерадостную девушку, писала: «Что сделал художник с этим лицом, с этими когда-то сияющими торжеством глазами? Как сумел вытащить на свет глубоко запрятанную боль и горечь неудовлетворенности? Как сумел передать это нежное и вместе с тем болезненное выражение губ и глаз? Глубина проникновения Сомова в образ поразительна. Она мечтала о большом будущем и презирала житейскую суету, хотела осуществить себя в большом искусстве. А случилось так, что в тридцать с небольшим лет скончалась, не успев ничего исполнить из задуманного…»
Ни подруге, ни друзьям, ни самой Лизе не дано было понять глубинный смысл «Дамы в голубом»: это не просто изображение девушки. Портрет отразил метания и печали не только самого художника — он стал символом поколения конца XIX — начала XX века. А разве сегодня, в XXI веке, мы не ощущаем ту же хрупкость жизни, что с такой пронзительной силой выражена Сомовым в портрете «бедной Лизы»?..
Сомов никогда более не увидел свою бессмертную «Даму в голубом». Она осталась в Третьяковской галерее.
Внешне Константин Андреевич производил впечатление оригинального человека; уделял много внимания своей наружности, носил изысканные галстуки, слыл эстетом, на нем лежала печать утонченности. Вместе с тем это глубоко несчастный человек, ибо никогда не был доволен собой, умалял свои заслуги, проявлял вечное недовольство.
Сомов окончательно влюбляется в уютный и галантный мир XVIII столетия, всем своим существом переносясь туда, но не стилизуя. Игорь Грабарь восхищается сочетанием в нем прелестной наивности как бы простого любителя — и поразительного мастерства. «Спящая дама», «Отдых на прогулке», «Две дамы на террасе», «В боскете»… Как восхитительна «Спящая дама» в синем платье с очаровательными белыми рюшами, погруженная в сладкое томление! Веки ее неплотно прикрыты, и кажется, она замечает все, что происходит вокруг…
Сколько неги и счастья, сколько игры у его томных дам и их кавалеров! Трудно поверить, что автор этих картин может быть несчастен. И все-таки он человек XX века со всеми вытекающими отсюда сомнениями, рефлексией, недовольством. Критики даже относили его к экзистенциалистам, то есть к людям, утратившим гармонию и пропускающим время сквозь больное свое сердце.
В 1900–1910 годах Сомов работает над графическими изображениями русских интеллигентов: поэтов Вячеслава Иванова, Александра Блока, Михаила Кузмина, писателя Федора Сологуба, художников Добужинского и Лансере.
Особенно интересен портрет Блока. У Сомова в лице поэта есть что-то отрешенное, пророческое, высокомерное, лицо его похоже на застывшую маску.
В самые невероятные годы — двух революций — Сомов, верный себе, делал рисунки: множество изящных своевольных фигур, эротика, обнаженные дамы, не обходится он даже без грубоватых мотивов. Он писал: «Красил оттиски, все это на фоне трагедии. Самоубийство генерала Крымова. Расправа в Выборге с генералами и офицерами, сброшенными в воду. Корниловщина». В мастерской, где температура порой не поднималась выше пяти градусов, писал обнаженных купальщиц. «Я себе удивляюсь, как при такой грустной моей жизни я мог так работать. И что странно, все мои вещи выходят какие-то беспечные и радостные. Ищу ли я в искусстве контраста невольно, или так, случайное совпадение?..»
В 20-х годах хрупкая мечта Сомова о прекрасной революции «раскололась». Что оставалось делать в России мягкому, тонкому художнику, эстету, давно переселившемуся в XVIII век? Ему было невыносимо душно и тесно на Родине. А в 1923 году возник случай: в Америке открывалась выставка русских художников. И Сомов отправился за океан.
В Нью-Йорке он встретился с композитором Рахманиновым; они сблизились, появились заказы. Впрочем, Америка художнику не понравилась: «Уж очень трудная страна Америка, — пишет Сомов. — Все реклама, а я совершенно не способен на нее…» Другое дело — Париж, туда-то и переселился художник, там, в тихом месте близ Парижа прошли последние четырнадцать лет его жизни. Скончался он в самом начале Второй мировой войны — в 1939 году.
Этого художника мало кто знает, а между тем даже в хронике его жизни предстает драматическая история жизни. Когда-то писатель Думбадзе в Тбилиси сказал мне, что в их музее я должна посмотреть художника, который «лучше вашего Репина». Однако — вот хроника:
