— То-то Бенуа нас с Моравовым вырождающимися передвижниками обзывает… А Архипова со Степановым — балластом выставки…
— О, не скажите! Я читал, — продолжал Анатоль. — Это было раньше. Но вот о последней выставке Александр Николаевич весьма высокого мнения. Его отношение к москвичам, к Союзу русских художников изменилось. Теперь он употребляет такие слова: «Живое, свежее полотно», «любовь к деревне», «демократизм», «не фронтальное, а в ракурсе расположение натуры»…
Анатоль посмотрел на не принимавшего участия в разговоре Степанова:
— А у Алексея Степановича на холсте постоянно живет кусок природы, часть ее, именно часть целого! Я, как физик, математик, это чувствую очень сильно. Входишь в картину — и представляешь ее продолжение — влево, вправо, вдаль…
Жуковский, сидевший как будто отстраненно, передернул плечами и заговорил быстро, торопясь:
— «Мир искусства», «Мир искусства»… Версали, коломбины!.. Будто и нет ничего другого. А мы ищем новый подход к натуре, новый мазок, открываем красоту заурядного русского пейзажа, свое отношение к нему! И не кричим об этом, а работаем. Но никто из петербуржцев не хочет этого видеть.
— А еще, — вставил Степанов, — они называют нас новоявленными барбизонцами, но какие же мы барбизонцы?.. Если только ощущение быстротечности жизни да желание передать световоздушную среду… А так — все иное…
Зашла опять речь о «Мире искусств»… И опять вскипел Станислав Юлианович:
— Мы сочинили письмо Александру Бенуа, поехали и прямо заявили, что считаем неудобным и не отвечающим этическим требованиям его выступления в печати против нас. Бенуа расценил это как «рабство корпорации», — вот и произошел раскол между Петербургом и Москвой.
— Жукови-и-ни-и! — протянул Бируля. — Не гневайся! Дягилев уже давно признал, что Союз русских художников — тесно сплоченный кружок, блестящая школа московских живописцев.
— Господа, — продолжал не смущаясь Анатоль, — извините, но мне как человеку стороннему кажется, что вы слишком задерживаетесь на… вчерашнем дне. Между тем… между тем время наступило новое: автомобили, аэропланы, телефоны, открытия в науке и технике… Они диктуют усиление роли Разума в мире и ослабление непосредственного чувства. И тут уже устарели «Мир искусства» и ваш Союз… В искусстве сегодня заявляют о себе люди совсем нового художественного направления. Модернизм, кубизм, футуризм. Они считают, что следует… пересмотреть старые ценности. Я был на одном из их собраний, и там говорили: надо отказаться от тематических картин, от всякого сюжета, от перспективы и даже… от предмета… мне они показались… как бы это точнее выразиться?..
— Бредом они вам показались, вот чем! — брякнул Богданов-Бельский. — Ровное, одним тоном раскрашенное небо, внизу полосы: белая, голубая, коричневая, игрушечная фигура со спины… И краска слоем чуть ли не в два сантиметра.
За столом поднялся шум:
— Это разрушение искусства! Модернистская рыба!
— Они разрушают не только искусство, но и человека. Че-ло-ве-ка! Вы взгляните на Венецианова — там же гармония, духовное наполнение, а тут…
— Образ, настроение, чувство, мысль — вот что должно нести искусство…
— Беспредметность тоже может быть, но дайте ее в образе, чтоб чувство задеть!
— А если… — ни к кому не обращаясь, оглядывая возмущенное общество, не сдавался Анатоль, — если наша жизнь становится абсурдной, то, может быть, и искусство имеет на это право?
— Искусство — это отражение абсурда? Или зеркало внутренней жизни?..
— Живопись никогда не была ни фотографией, ни зеркалом!.. Она призвана обобщать философию жизни и давать человеку выход!..
— Вот, пожалуйста, Матисс, признанная величина, Пикассо.
— Матисс? — побледнел Жуковский. — Да у него только два цвета — синька и медянка. Разве русской природе соответствуют эти краски? Славянская душа тише, задумчивее, она поющая, у нее цвет иной. Почему мы должны смотреть на Европу?
Бируля, желая охладить пыл друга, вкрадчиво обратился к Маргарите:
— А вы-то, милая актриса, не перекрестились в футуристку?
Маргарита поняла болезненность темы, она не раз выразительно взглядывала то на Анатоля, то на Жуковского, но ее никто не замечал. Тогда она отбросила с плеч шарфик, открыла грудь, — выразительным взглядом оправила вишневое платье и, добившись общего внимания, рассказала историю о том, как Кустодиев и Добужинский написали картины в духе футуристов и выставили под псевдонимами; им даже присудили какие-то места, а когда узнали, то-то был скандал!
Но Жуковский даже не повернулся в ее сторону. И тут, чувствуя, что спор может возобновиться с новой силой, Бируля прибегнул к спасительной идее:
— На прогулку! На этюды — кто хочет в лес, на озеро! Увлеклись же разговорами, а язык художника — краски, кисти, цвет!
Все вышли на крыльцо, остановились на взгорке, замерев при виде открывшейся красоты. Нежные зелено-голубые тона таяли вдали. Внизу лежало огромное, застывшее в летней истоме озеро, от него поднимались еле видимые испарения. Дальше виднелось поле с голубеющим льном.
