Судьба уже немало погоняла Алексея Владимировича по краям и весям. В начале мировой войны был он направлен в Среднюю Азию и провел там целых шесть лет: служил в армии, был болен, лечился от костного туберкулеза и — работал, увлеченно работал. Узбекское житье-бытье не наложило на него существенного отпечатка, но живопись его, краски стали чище и ярче.
Второй уже год, возвратившись из Ташкента, Исупов жил в Москве и все не мог утолить голод по искусству. Трескуче и безапелляционно кричали против станковой живописи, за авангардизм и прочие «измы» люди, вовсе не близкие сердцу Исупова. Крикливые апологеты этих самых «измов» захватили позиции в искусстве. Алексей часы и дни проводил в общении с единомышленниками по училищу. Бывал в домах обоих Васнецовых, еще не уехал Коровин, виделся с ним. Как за живой водой, ходил в Третьяковскую галерею. И частенько бывал у Мешкова-младшего. Там любили русскую старину, предметы русского быта. Там он чувствовал себя дома.
Часами говорили о народных промыслах, о русской иконе, о мастерстве художническом, о линии Рембрандта и Репина, о цвете у Коровина и мазке Сурикова, о портретах и лицах человеческих вообще, — Мешков любовался ташкентскими работами товарища: удивительно сумел он соединить восточную миниатюру с русской иконой!
…Ах, как влекло Исупова последнее время одно лицо! Не молода и не красавица, ни украшений, ни наряда, ни той яркости и броскости, что сами просятся на холст, ни тем более показной значительности, которая потом в портрете оказывается карикатурной… Влечет и манит не внешней, но глубокой, внутренней красотой, характером. Ах, если бы он был писателем, как увлекательно было бы раскрыть этот сложный и сильный характер! Это теща Мешкова, уже чуть не бабушка, из дворянского рода Давыдовых. Хотелось очень Исупову ее написать, а сегодня он и этюдник с собой взял. Была не была, будет просить попозировать. Чувствует себя готовым, видит уже ее на холсте.
— Василий, а что Ольга Николаевна, давно вдовой осталась? Хоть и немолода, а могла бы еще и замуж выйти. А? — спросил Алексей друга.
— О, наша Ольга Николаевна никогда не выйдет замуж! Подозреваю, что она из несчастной породы однолюбов. Бывают такие, — засмеялся Василий Васильевич, — уважаю и… сочувствую. Муж у нее был красавец, кутила. Противоположности сходятся. Такой блестящий офицер, бретер, картежник — и она. Когда третьего ребенка родила, муж проигрался в пух и прах. Даже золотую медаль (институт она окончила с золотой медалью), так и ту проиграл. Лопнуло терпение Ольги Николаевны, восстала гордость родовая. Ночью на извозчике увезла детишек, а меньшой, Анечке, едва полгодика исполнилось. Развод, сам понимаешь, по тем временам дело немыслимое, не то что теперь — свобода от семейных пут на каждом шагу рекламируется. И стала Ольга Николаевна жить у отца, — тогда еще был жив Николай Иванович Давыдов, «его превосходительство», — воспитывать детей и заодно братьев и сестер.
— А муж?
— А муж Ольги Николаевны был убит на войне. В первый же год. После этого фотографию его повесила на стену и не снимает. Однако в доме говорить о нем не принято. Имей в виду, и не пытайся. Я сам узнал крохи, и то в последнее время. Вот какая это женщина. Характер Давыдова.
— Какого Давыдова?
— Того самого, Дениса Васильевича. Ее прадеда. Помнишь пушкинское «гляжу я на тебя и сердцем молодею»? Гусар и поэт, герой 1812 года. Ольга Николаевна о нем тоже запрещает говорить. Как-никак генерал, скажут, белый! — И Василий Васильевич весело рассмеялся.
Исупов ушел в себя, внутренне сосредоточился. Так он «уходил», узнав что-то поразившее его, чтобы не «разжигать» впечатление новыми разговорами, замыкался, осмысливая, врастая в новое знание.
Когда они ступили в квартиру, Исупов с особенным, теплым вниманием посмотрел на Ольгу Николаевну. Она была в желтоватой теплой кофте. Седеющие, гладко причесанные волосы. Маленькие аметистовые сережки и такая же брошка.
В меру приветливая улыбка. Озабоченность и сдержанность.
— Как ваше здоровье? — спрашивает она Исупова.
Помнит, что он давно жалуется на руку. Лечится ли? Да все без толку. Говорят, только теплый климат поможет. А где его взять? Ни Москва, ни Вятка теплым климатом не славятся.
— Не запускайте болезнь, батюшка. Ищите, ищите врачей, Алексей Владимирович.
— Да, да, конечно, — улыбаясь ямочками, соглашался Исупов. И смотрел с пристальным, почти невежливым вниманием на Ольгу Николаевну.
Ее дочь Аня, черноглазая Аня, рассказывала, как на днях они чуть не сгорели.
— Представьте себе, загорелась елка. Ведь мама неизменно, несмотря ни на какие сложности, и теперь, когда мы взрослые, устраивает елку. Игрушки, конечно, самодельные, конфеты, орешки «золотые». Вата изображает снег. И свечи. Загорелся клочок ваты, и елка, должно быть, подсохла уже, вспыхнула факелом. Мы перепугались, выбежали звать на помощь. А мама, представьте, сама, в одиночку, разбросала все это горящее, стала топтать и загасила пожар. Как только ей не страшно было!
