Это был Сергей Дягилев, создатель объединения «Мира искусства» и одноименного журнала, сплотивший вместе художников, для которых главным идеалом стала Красота. Коровин взялся делать обложку для первого номера журнала. Мамонтов дал деньги на издание — так Костя Коровин стал «мирискусником».
«Мирискусники» ворвались в русскую художественную жизнь прежде всего не темами, а богатством, разнообразием творческих манер, своей непохожестью. Их отличало пристрастие к истории, прошлому. Коровина, правда, это отличие не коснулось. Если Борисов-Мусатов пел элегическую песнь уходящим усадьбам, а краски его были туманны, расплывчаты, пастельны, если Кустодиев тянулся к народному уходящему быту, а писал часто темперой, если Петров-Водкин находил новые законы соотношения цветов (теория трехцветки), то Коровин все еще не мог понять, как это у Саврасова сквозь серое, блеклое небо просвечивает свет и откуда эти манящие тона.
Его увлекала красота земли, природы, бесконечность мироздания, и этой Красоте он служил. Пленэр, воздух, пространство между двумя деревьями, как передать эту наполненность, а не пустоту? Вот что его занимало.
Но ничего формального, механического, все пропущено через себя. «Зрение, — говорил он, — дано нам не только чтобы видеть. Душе этого мало. Она требует, чтобы через зрение поднимался рой волнующих мыслей, эмоций».
В одной его «Весне» — рой грустных, «разымчивых» чувств, зеленый дым, покосившийся домик, две курочки и одинокая тропа. В другой «Весне» — синева небес сквозь белые стволы берез, красный дом, стол под деревьями, яркая зеленая скамья и невообразимо разноцветные тени. Две «Весны» — два состояния души. И зачем художнику автопортреты, если свой внутренний портрет отражает в таких вот «Веснах»?
За всем этим стоит некая тайна. Северные пейзажи Коровина напоены неразгаданной тайной Севера, а «Вид Севастополя» ночью полон таинственной синевы; загадка и в еле видимых домах, и в плывущих возмущенных облаках, и в таинственной, не смыкающей глаз луне…
1918 год — рубеж в жизни художника: закончилась его педагогическая и театральная деятельность. Случилось то, чего ждали, что считалось неизбежным, — революция. Только оказалось, что эта революция вовсе не та, о которой мечтали. К Коровину явился раздосадованный Шаляпин: «Революция — это, должно быть, улучшение, а тут что? Масла нельзя достать. Автомобиль реквизировали, вино разграбили». Коровин, всегда равнодушный к политике, отвечал: «Позволь, не ты ли постоянно твердил, что тут все плохо, жить нельзя, нужны изменения, нет равенства?..» Шаляпин возмутился: «Но ведь это совсем не то, что нужно! Равенство, понимаешь ли…»
Коровину пришлось уйти из училища. Так же как и его, своей мастерской лишили А. Васнецова, других педагогов.
Командовали теперь футуристы, кубисты и прочие «горлопаны». Как писал Замятин, «футуристы, вместо прежних лозунгов, взяли лозунги Октября: они объявили себя полномочными представителями революции в живописи, а свое искусство — „пролетарским“. Несколько лет малиновые и синие кубистические рабочие красовались на революционных знаменах и плакатах».
Наступили 1920-е годы. В театрах возникла мода не на живописные декорации, а на конструктивистское оформление; станковую живопись изгоняли. Коровин писал: «Мне казалось, что я живу в каком-то огромном сумасшедшем доме».
Спасаясь от безумия и голода, он на время Гражданской войны уезжает в Тверскую губернию. Вернулся, когда уже был объявлен НЭП и в магазинах появилось всё: продукты, одежда, обувь…
Однако многие покидали родину, Россию, не веря в большевистские «послабления», ожидая «закручивания гаек». Коровин не хотел эмигрировать, но… друзья уезжали, Шаляпин звал, Луначарский говорил: «Вы устали от революции, вам следует на время уехать». Жена была больна туберкулезом, ей нужен теплый климат, сын тоже болен — и Коровин решился. К тому же подвернулся предприниматель, который обещал ему сделать выставку в Париже, заплатить большие деньги — на них можно было лечить жену и сына.
В те дни Коровин, всегда веселый балагур, шутник, стал мрачен, да и у самого здоровье пошатнулось. И наконец художник оформил документы — и уехал.
Начался третий, последний период земного пути «Кости великолепного». Мечтательный, рожденный, кажется, для блеска и счастья, художник оказался один на один с миром расчетливым и недоступным его пониманию, с городом, где его никто не знал. Тот человек, который обещал ему выставку, скрылся — художник оказался без денег. Торговать он не умел, говорил, что напишет десяток картин, лишь бы не заниматься их продажей. Заказов не было, его картины спросом, увы, не пользовались.
В 1930-е годы его письма полны жалоб: «Одно нытье, а ведь я никогда не был нытиком… Ведь аппарат художника тонкий, и трудно иметь импульс, когда мешает жизнь, ее будни, болезни и горе… Всюду горе-нужда, не имею больше сил, ведь я старик… все обманули… Ссудная касса — среди нее живу, — отнес уже обручальное кольцо… Я никакой не коммерсант… Живу воспоминаниями о друзьях».
