Призрак открыл рот, намереваясь что-то сказать; все правители уставились на него — одни с любопытством, другие — со злостью, третьи — почти с грустью. Но не успел князь набрать воздуха в легкие, как чьи-то лапы втолкнули в круг двух испуганных подростков: девочку лет шести и мальчика немногим старше. Они мало походили на грузного мужчину в зеркале, но по тому, как исказилось его лицо, как дрогнули и сжались толстые губы, я понял, что это его дети. Должно быть, их отдали на воспитание ко двору Бьяру: обычай, существовавший с незапамятных времен, недобрый смысл которого я вполне уяснил только сейчас.
— Но я не трону невинных, — продолжал Железный господин. — Твоим детям будет дан выбор.
— Сэза! — позвал один из почжутов.
— Динтри! — вторил ему другой.
Дети подняли головы; в их глазах стояли слезы.
— Ваш отец — предатель. Он нарушил закон; он отрекся от истинных богов. Он хочет погрузить земли Олмо Лунгринг в войну; хочет пролить кровь своих сестер и братьев.
— Отрекитесь от него; отрекитесь от его преступных замыслов — и сможете вернуться в Нгепо Трана как наследники рода Мен и законные правители.
Почжуты умолкли. И тогда Эрлик спросил:
— Каково будет ваше решение?
— Я отрекаюсь! Отрекаюсь! Клянусь, господин, этот негодяй — он для меня никто! — закричал мальчик, тыча пальцем в зеркало. Видение в нем поморщилось и сплюнуло с отвращением. — Нет, хуже, чем никто! Он преступник, в которого я первым швырну грязью, если он пройдет мимо!
— А ты, Сэза?
— Я… — девочка утерла глаза кулаком; ее голос дрожал, так что ей пришлось отдышаться, прежде чем ответить. — Я не могу отречься от отца.
— Сэза! — закричал мальчишка, хватая ее за плечи и встряхивая, как куклу. — Не глупи! Разве он думал о нас?! Он знал, что нас убьют, — и все равно решился на мятеж! Ему плевать на нас — так и ты плюнь на него!
Но когда подросток разжал пальцы, тело его сестры повалилось в черный дым, уже бездыханное. Шерсть у меня на загривке стала дыбом; и не я один ужаснулся — прочие князья Олмо Лунгринг тоже беззвучно молились и качали головами, творя перед грудью знаки защиты. Даже по щекам жестокосердного Мургу катились слезы. И все же, пока шены железными крюками вытягивали его сына и то, что осталось от дочери, из круга зеркал, упрямец мотнул головой — один-в-один готовящийся броситься на врага баран — и закричал:
— Думаешь, это остановит меня? Ошибаешься! Завтра мы пойдем войной на ваш гнилой, разжиревший на чужой крови Бьяру! Соберем всех, кого вы замучили податью, у кого отобрали земли, зерно и слуг! И не надейся на черных шенов — у меня есть свои колдуны, не хуже!
— Так ли это, Мургу? — спросил Железный господин, и его голос звучал как звон кузнечного молота, ударяющего по металлу.
Толстый князь исчез из зеркала; вместо этого в нем замигали пестрые огоньки. Они казались расплывчатыми, как плывущие под водою медузы, но приближались, стоило только приглядеться — да так, что можно было различить каждую шерстинку на носу, каждую серьгу в ухе или серебряную пуговицу на рубахе. Это были колдуны всех мастей, не меньше сотни, а может, и тысячи — я не успел сосчитать. Среди них попадались дикие старухи-рогпа, с перепутанными гривами и длинными лиловыми сосками, торчащими из шерсти; мудрецы южной страны, с окрашенными хной ладонями; гадатели с востока, держащие у пояса таблички предсказаний, и заклинатели духов с запада, продевающие сквозь пальцы толстые цветные нити. Но особенно много было служителей старых богов: одетых в желтое детей Норлха; поклонников Пехара, скрывающих морды под широкополыми шляпами; дочерей Курукуллы со стрелами, пропущенными прямо через живую плоть. Все колдуны были заняты делом: одни склонились над рисунками в песке, другие швыряли под лапы косточки, камни и обрывки шнуров, третьи плели обереги из веревок и тростинок, четвертые мычали заклятья, пятые — начищали ваджры, пурбы и кривые тесаки. Стоило подольше сосредоточиться на ком-нибудь, как призрак вздрагивал и начинал вертеть головою, будто почувствовав чужое присутствие.
Когда все князья вдоволь налюбовались на эту пеструю толпу, случилось вот что: живая тьма, облекающая Эрлика, будто бы дала трещину. Над переносицей, между высоких бычьих рогов открылся еще один глаз, сверкающий, будто алмаз, и узкий, как змеиный зрачок. Его взгляд устремился внутрь зеркала — и плывшие в нем огоньки начали гаснуть один за другим. Вперившись в черное стекло, я увидел, как тела колдунов усыхают: кожа натягивается на ребрах, щеки впадают, глазницы превращаются в пустые колодцы… Кто-то пытался сопротивляться, молясь и воздевая вверх лапы с раковинами, капалами и идолами ца-ца, но это продолжалось недолго. Лучи яркого сияния впивались в них, как крюки в рыбьи жабры. Еще несколько мгновений в зеркале виднелись съежившиеся мумии несчастных, валяющиеся в ворохе опавшей одежды и облезшей шерсти, а потом и они исчезали.
И когда не осталось ни одного огонька, перед лицом бога снова появился воинственный князь. Он сбросил шлем и часто дышал, вывалив язык из пасти; знамена за широкой спиной трепетали.
