— Мургу, — снова позвал Железный господин, и его голос звучал как рокот стен, ломающихся от толчков землетрясения. — У тебя больше нет ни детей, ни слуг. Ты остался один.
— Ну так убей меня! Чего ты ждешь? Я стану гьялпо, гневным духом, и все равно пойду войной на тебя, даже из преисподней! — заорал мятежник, выплевывая пенящуюся слюну изо рта, как искры из кузнечного горна. Но не успел его крик стихнуть, как на лбу Эрлика снова распахнулся огненный глаз. Сияние пронзило глупого князя насквозь, пройдя сквозь доспехи, одежду, шерсть, кожу, жир и мясо, высвечивая скользкие кишки, похожие на переплетение трубчатых водорослей, и темные сгустки внутренних органов, спрятанные за гнутыми ребрами… А потом все это пришло в движение, перемешиваясь, разбухая, вздуваясь! Даже кости пустились в рост, как трава по весне, давя потроха, растягивая шкуру. Князь издал ужасный вопль, но тут же забулькал, захрипел, выпуская из глотки какую-то густую жижу; его губы слиплись, оставив лишь крошечное отверстие. Скоро он уже не был похож на живое существо — скорее, на туго набитый мешок, с длинной, тонкой шеей, согнувшейся под тяжестью пучеглазой башки. Подвязки на доспехах полопались, парчовый наряд превратился в лохмотья; знамена скрылись под складками кожи. Я узнал это странное создание — Мургу превратился совсем не в гордого гьялпо, а в прета, жалкого голодного духа.
— Правители Олмо Лунгринг, — возвысил голос один из почжутов. — Мургу не знал меры страстям. Он дал им завладеть собой. Он нарушил закон, он отрекся от истинных богов — и вот чем стал! Не одна кальпа и не одно перерождение потребуются ему, чтобы искупить вину.
Призраки князей тряслись как осиновые листья. Многие тяжко дышали, с трудом сдерживая тошноту.
— Будьте умеренны в своих желаниях, — заговорил другой почжут; отчего-то мне почудилось, что это Ишо. — Будьте верны в своей службе — и вас ждет награда и в этом мире, и в ином. Бьяру примет вас и ваши дворы. Небеса откроются перед вами.
Змеиный глаз уставился на правителей, а затем погас — и видения в зеркалах испарились. Железный господин сразу же поднялся и пошел прочь; шены расступались перед ним, как разбегающиеся по волнам водомерки; я бросился следом, едва поспевая. Когда мы оказались в потаенных переходах под Мизинцем, страшное обличье спало с лха, и я понял причину спешки. Он шатался, как подрубленное дерево; лицо блестело от пота; вены на лбу и шее набухли и позеленели. Задыхаясь, Ун-Нефер опустился на каменные ступени и согнулся пополам, прижимая голову к коленям.
— Что с тобой, господин? — спросил я, касаясь его плеча и даже сквозь плотную ткань чувствуя мертвенный, обжигающий холод. Железный господин что-то глухо пробормотал в ответ, и я склонился ближе, чтобы лучше слышать. Вдруг длинные пальцы схватили мои запястья, сжали до хруста; на меня уставились пустые, полные нездешнего света глаза.
— Беги, — прошептал бог; его губы двигались будто отдельно от остального, онемевшего лица. Хватка на секунду ослабла, и я рванул прочь, забыв и об уроде в зеркале, и о мертвой девочке, и о мятежных князьях! Но пока я бежал, сквозь шум крови в ушах мне все чудилось, как кто-то зовет меня со дна колодца.
***
Стена сомкнулась вокруг Бьяру. Теперь, на какой бы улице я ни находился, стоило только задрать голову, чтобы увидеть ее — возвышающуюся над скатами красных и золотых крыш, над клубами мягкого дыма, над растрепанными вороньими гнездами и заплесневелыми головами чортенов. Тень каменной махины ползла по городу вслед за движением солнца, и там, куда она падала, лужи даже летом затягивались ледяной коркой. Это произвело странное действие на город и его жителей: мы будто оказались на острове, отрезанном от прочих земель бушующими, непреодолимыми водами. Где-то там, далеко, молодой Динтри Мен взошел на трон Нгепо Трана вместо своего безвременно почившего отца, Мургу Мена. Говорят, новый правитель приказал казнить множество старых вельмож; в иное время народ наверняка поломал бы голову над тем, отчего так вышло… Но не сейчас. В эти дни все разговоры о мире вокруг быстро стихали; все взгляды обращались к одному — к вершине Стены, сквозь черные зубцы которой капля по капле сочились облака. Там, как маленькие паучки, ползали рабочие, протягивая серебряные нити обмеров; там кирпич и камень блестели ночью от инея, а утром — от росы; там завершался величайший труд Олмо Лунгринг. И я был безмерно рад этому, потому что Железный господин умирал.
Он не говорил, что ему стало хуже, и не просил о помощи, но я знал, что его дни сочтены. Конечно, и раньше лха бывало худо, особенно во время Цама, но сейчас все было иначе. Зима еще не наступила; щедрая осень бежала по горам, как пятнистый олень, подымая на рога ворох жухлых листьев, а Ун-Нефер уже не мог подняться с постели без посторонней помощи. Он почти не ел и выпивал разве что пол-ложки воды в день; кожа на костях натянулась так туго, что издалека он казался засохшим растением, скрючившимся под лучами солнца.
