Поднявшись на второй этаж, где не было случайных прохожих, мы встали у окна. Из узкого проема было видно весь двор Перстня: снующих по серому песку шенов, поросший пятнами мха мэндон с притулившимся к нему домом слуг, а еще пристань с сотней плотов и лодок, погруженные в воду чортены, обросшие у основания хрустальной коркой, и само озеро Бьяцо, над которым летали хрипло кричащие птицы… Ишо тоже посмотрел вниз, на опаленные стены, обугленные балки и потекшие, как воск, золотые украшения — следы битвы, проигранной Зово, — а потом, не подымая глаз, спросил:
— О чем ты хотел поговорить?
— Ты знаешь о последнем приказе Железного господина?
Почжут кивнул.
— И ты согласен с ним?..
Ишо долго молчал, а потом сказал вместо ответа:
— У меня есть близкие, Нуму. Те, кого я люблю. И я хочу, чтобы так и оставалось.
— Понимаю. И все-таки я должен попросить тебя кое о чем… Хотя для начала объясни: как оправдают перед народом казнь шанкха?
— Будет объявлено, что они пытались навести проклятье на Олмо Лунгринг, чтобы ускорить приближение зимы и тем самым очистить мир от всех, кто не разделяет их учение.
— Что за глупость!
Ишо закатил глаза так, что сверкнули синеватые белки.
— Какая разница, Нуму? Горожане уже ненавидят белоракушечников: они нищие, грязные попрошайки, которые всюду бродят стаями, говорят на чужом языке и не верят в истинных богов. Дай еще пару лет, и их стали бы убивать и без приказа Железного господина. Никто не усомнится в истинности обвинений. Хуже того, через пару месяцев на улицах начнут продавать какие-нибудь «Тайные свитки мудрецов южной страны», где подробно распишут заклятья, якобы использованные шанкха, чтобы лук гнил и молоко кисло… И их будут покупать как горячие момо, вот увидишь!
— А что насчет шенов? Вам самим известно, почему Железный господин решил казнить шанкха? Он думает, что белоракушечники убили одного из… них, — я указал подбородком вверх — не на небо, а на Коготь, висевший где-то над нашими головами. — Вот об этом-то я и хотел поговорить с тобою.
— Убили… бога? — пробормотал почжут, задумчиво просеивая пальцами шерсть на шее и подбородке. — Неслыханная дерзость! Но теперь понятно, почему в городе больше не видно бесхвостого. Жаль… Он мне нравился.
Я опустил глаза, пряча подступающие слезы.
— Шаи не заслужил такого — и я хочу, чтобы его убийц схватили! Но я не верю в вину шанкха, и есть боги, согласные со мной. Они хотят выяснить правду о случившемся. Однако делать это следует не в открытую, а тайно: кто бы ни был убийцей, пусть считает, что вся тяжесть его греха пала на других, что он сам в безопасности… Вот только для этого потребуется помощь шенов. Потому-то меня и попросили обратиться к тому из слуг Перстня, которому я доверяю. И я обращаюсь к тебе, Чеу Ленца: помоги доказать, что шанкха здесь ни при чем, и тогда Железный господин еще может передумать!
— Передумать… Не будь наивным, Нуму.
— Я не такой уж дурак и не надеюсь, что он усовестится. Нет; скорее горы пустятся в пляс, чем смягчится его сердце. Но я был рядом с Железным господином очень долго… может, не так долго, как ты или другие почжуты, но все же достаточно, чтобы изучить его. И вот что я понял: как и положено Эрлику Чойгьялу, он взвешивает каждый свой шаг на весах Закона.
— Закона?.. — переспросил Ишо, удивленно поднимая мохнатые брови.
— Да. Закона, который он сам себе установил и следует ему неукоснительно.
— И что же гласит этот «закон»?..
— Очень просто: вред не должен превышать пользу. Ты сам знаешь, если ему предложат спасти десять жизней ценой девяти, или даже тысячу и одну — ценой тысячи, он согласится, не задумываясь. Но чтобы поступить наоборот, чтобы ради одного жертвовать тысячами, Железному господину нужны веские причины.
— Может, и так. Но что с того?
— А то, что сейчас он думает казнью шанкха достичь двух целей: покарать убийц лха и получить нужное ему… «лекарство». И эта двойная польза оправдывает двойной вред. Но если мы докажем, что шанкха непричастны к гибели Шаи, он уже не сможет казнить без разбора; ему придется пересмотреть свое решение.
— Ты же понимаешь, что он все равно потребует жертвы?
— Да. Но надеюсь, что она не будет такой огромной… такой страшной.
— А! Так ты тоже готов взвешивать добро и зло? И покупать одни жизни ценой других? Вижу, кое-чему ты научился у богов.
— А что еще остается? — раздраженно огрызнулся я. — Так спасется хоть кто-то! Поэтому не упрекай меня, Ишо. Лучше ответь — ты поможешь?
Почжут молчал, ковыряя когтем трещину на оконной раме, пока кусок старого, темного лака не отслоился от дерева и не упал ему под лапы. Глядя на открывшееся пятно краски, ярко-красное, как расчесанная болячка, он пробормотал невпопад:
