— Знаешь, когда мы учились здесь вместе с Луньеном, я всегда восхищался им… и при том терпеть не мог. Мало того, что в искусстве колдовства он обошел меня и стал любимчиком Эрлика! Гаденыш не боялся ничего на свете, а я… я всегда был медлительным и осторожным, как черепаха, готовая в любую секунду спрятать голову в панцирь.
И Перстень в достатке поставлял мне причины для страха! Колдовство — то еще ремесло, Нуму. Духи, проклятья, виденья — все это не способствует душевному равновесию… Но больше всего меня пугал обряд посвящения, которым отмечалось окончание ученичества. И по сей день он проводится на седьмой год после того, как щенок попадает в Перстень. Говорят, в незапамятную старину, когда весь Бьяру умещался в стенах этого дзонга, ученикам, чтобы доказать свою зрелость, следовало принести кровавые дары — отрезать мизинец, или ухо, или хвост, чтобы по увечьям в них отличали мужчин. Однако со временем нравы смягчились. Посвящение стало праздником, на котором старые шены, шамкая беззубыми челюстями, задавали ученикам вопросы — всегда одни и те же: «Кто царит над Лу, Цен и Лха? Что осветит путь, если погаснут и солнце, и луна, и звезды? Где спрятано то, что нельзя найти?», а ученики отвечали, всегда одинаково, клялись в вечной верности богам, срезали пучок волос с гривы — слабое подобие прежних жертв! — замешивали их в красное тесто, лепили из него торма и ставили на алтари. А после был пир, где чанг лился рекою и на вертелах жарились жирные бараны… Вот только Ун-Нефер, став Железным господином, изменил этот миролюбивый обычай. Он хотел, чтобы шены сравнялись с белыми женщинами Палден Лхамо, а не ели до отвала.
— И что же? Он вернул старые порядки? — спросил я, невольно разглядывая лапы Ишо — вроде все пальцы были на месте… Да и хвост покачивался за спиною, пышный и рыжий, как у лисы.
— И да, и нет. Обряд стал тайной; те, кто прошел его, молчали. Но им и не нужно было говорить, чтобы вселить в меня ужас. Хватало и того, что в живых из десятка учеников оставался один, а в здравом уме — и того меньше… Да, шены тогда были тем еще сбродом! Железному господину пришлось отсеивать слабых от сильных, как плевелы от зерен. Правда, в своем милосердии он давал ученикам выбор: отказаться от испытания и покинуть Перстень несолоно хлебавши. Многие так и поступили; иные решили встретиться с неведомым.
Время испытания приближалось — мы с Луньеном, как погодки, должны были проходить его одновременно. Вот только в Краке никто не сомневался, а я… Я жил как в аду. То и дело сердце начинало беспричинно биться, будто жук в кулаке; казалось, что легкие отказываются вбирать воздух. В глазах чернело; задыхаясь и дрожа, я забивался в какой-нибудь угол и так умирал заранее, десятки раз вместо одного. Часто, часто я глядел на южное небо и думал, что пора распрощаться с Перстнем и бежать прочь! Стать горшечником, или пастухом, или простым землепашцем, запрягающим яков в скрипучий плуг… Но каждый раз что-то останавливало меня: может, честолюбие, а может, и неистребимая жажда узнать, что будет дальше. Ведь тайна подобна темноте, Нуму — она и пугает нас, и влечет.
Вот это-то все я и вывалил Краке где-то за неделю до посвящения, то потрясая кулаками и проклиная трусливое нутро, то рыдая от жалости к себе. Луньен молча слушал, лупая рыбьими глазами. Наконец, когда я уже охрип и обессилел, он сказал:
— Я не знаю, как Эрлик будет испытывать нас. Но я знаю средство, которое поможет вытерпеть что угодно.
Я замер, навострив уши. Крака, понизив голос, зашептал:
— Однажды Железный господин взял меня в горы и показал растущие там цветы — желтые, с пушистым венчиком и сухими лепестками. Они чем-то похожи на бессмертник, только стебель толще и темнее; если его надломить, выступит прозрачный сок. Из этих цветов Палден Лхамо готовит тайное снадобье. Стоит лизнуть его, и тело не будет чувствовать боли; а если съесть немного — ее не почувствует и душа. Найди эти цветы и перед испытанием проглоти один лепесток; этого должно хватить.
Благодарный за совет, я отправился в указанное Кракой место и довольно скоро наткнулся на неприметные желтые соцветия. Сорвав один-единственный бутон, я вернулся в Перстень и стал ждать посвящения. Накануне меня снова обуял страх сильнее прежнего. Я вспоминал все молитвы на свете и думал, что после обряда уже ничего никогда не испугаюсь…
Ишо поднял ладонь, закрываясь растопыренными пальцами, будто маской.
— Я ошибался. Теперь я боюсь гораздо больше и даже не могу молиться — потому что некому. А ты приходишь и просишь нарушить приказ Эрлика.
— Нет! Только помочь переубедить его! — возразил я, но почжут вяло отмахнулся. Его пухлая морда обвисла, как растянувшаяся от носки чуба; хвост прижался к штанинам. О чем бы он ни думал, что бы ни вспоминал, это причиняло Ишо неподдельную боль. Чтобы отвлечь его, я спросил:
— Что же ты сделал тогда?
