— Где уж нам понять! — откликнулась Лариса. — Заладила: «культура, культура…» А где нам этой культуры набираться? В клубе стекла побиты, крыша дырявая, дров нет — там, наверное, уж и портреты носы отморозили. Хоть бы портреты пожалели! Надо же! В лесу живем, а дров нету. Ты бы вот на пивоваренный завод съездила, в общежитие, поглядела бы, как там рабочие живут. Молодые ребята, а грамотней наших пеньковских мужиков. У них там и Дом культуры, и журналы на каждую комнату, и шашки, и радио, и кино чуть не каждый день. А у нас нет ничего. Почему это? Что нам, меньше ихнего понимать надо? Вот, гляди сама: у них на заводе парень стоит возле одной машины, а нам за лето самое малое возле десятка разных машин приходится толкаться. Там у них парень одну работу исполняет, а у нас и сев, и косьба, и молотьба, и еще сто разных дел наберется. Рабочий в цеху, под крышей, а у нас — поля да луга; то зной, то дождик, ко всему надо приноровиться. Возле рабочего всегда инженер и мастер, а тебя, бывает, на ферме целый день не видать. Да что толковать! Вы только агитируете, а клуб как был дырявый, так и стоит дырявый.
— Я разговаривала с Иваном Саввичем, — сказала Тоня. — И еще буду говорить. Только мне одной ничего не сделать. У него отсталые настроения.
— У Ивана Саввича на гуашь денег не выпросишь, — вставил Леня.
— И кроме того, нельзя вовсе перечеркивать нашу культурную работу, — продолжала Тоня. — У нас все-таки бывают лекции.
— Это Димка-то говорит лекции? — подхватила Лариса. — Подумаешь, культура! У него вся культура в портфеле. В портфеле привезет, в портфеле и увезет. А сам — дурак дураком. Мой Матвей и то против него профессор.
— Конечно, Морозов способный человек — никто не отрицает, — согласилась Тоня. — Поэтому и жалко, что у него нет самого элементарного кругозора.
— Это не твоя забота, — сказала Лариса. — Будет у тебя мужик — его и обсуждай. А со своим мужиком я сама разберусь. Помощниц мне не требуется.
— Не мужик, а муж, — поправила Тоня. — Говорить «мужик» некрасиво.
— Надо же! К каждому слову цепляется… Он не в колхозе, а в МТС работает, и дела до него тебе нет.
— Меня разбирают? — раздался насмешливый голос.
В дверях, небрежно прислонившись к косяку, стоял Матвей.
— Вот он! — засмеялась Лариса. — Некультурный муж пришел. Куда лезешь, лапотник! Тебе тут делать нечего. Тут культурные собрались.
— Обожди, — остановил ее Матвей. — Что верно, то верно. Как живем мы тут в лесу лешаками, так и подохнем лешаками. Такая уж наша судьба… — он вздохнул и сказал спокойным, не ожидающим возражения голосом: — Пошли домой.
— У нас комсомольское собрание, — объяснил Леня.
— А мне что? У вас собрание, а мне уезжать в утро. Пошли.
— Надо же! То отец домой загонял, а теперь собственный мужик, — сказала Лариса, ласково глядя на Матвея большими карими глазами.
Она заправила полушалок под шубку и стала застегиваться, становясь все стройней и стройней после каждой застежки.
— Всегда так, — сказал Леня. — Как девка фамилию сменит, так ее хоть из списков вычеркивай.
— А почему это все они обязаны возле тебя сидеть? — спросил Матвей. — Что ты за петух плимутрок?
— В клубе холодно, — объяснил Леня. — Поэтому и собираю у себя.
— А ты кто? Секретарь комсомольский или кто? Я бы на твоем месте собрал весь комсомол в холодном клубе, да вызвал бы председателя, да закатил бы доклад часа на три. Поморозили бы его разок-другой — были бы и дрова, и средства на ремонт. Он стужу не уважает.
Девчата засмеялись.
— А что, это идея! — сказал Леня.
— Да разве он придет? — заметила Шура.
— Как же не придет, когда сам велел обсудить этот вопрос. Сбегай, Шура, за ним.
— Что ты! Я не пойду.
— Ну, тогда Лариса. Сходи, Лариса.
— Еще чего!
— И ты боишься?
— Не пойду — и все.
— Хорошо. Я схожу, — сказала Тоня решительно.
Комсомольцы поставили воротники и гурьбой отправились в клуб.
Пробивая ногами в сугробе дорожку, они поднялись по ступенькам, зажгли свет. Лампочка осветила голые, покрытые инеем стены, длинные скамейки, небрежно сдвинутые по сторонам и лежащие вверх ножками, неровный пол, усыпанный чинариками и семечной скорлупой, треснувшие стекла окон. Шура взяла было веник, но Леня остановил ее:
— Не мети. Пускай поглядит, как у нас тут.
Девчата расставили скамейки, разложили по столу бумаги, чтобы был вид, будто сидят здесь давненько.
Иван Саввич пришел налегке. Он только что отужинал, попил чайку и собирался побыть у комсомольцев минут пять, десять от силы. Затворяя дверь, он обжег голую руку о промороженную железную скобу и, сердито хрустя брезентовыми сапогами по семечной скорлупе, прошел в президиум.
С нескрываемым удовольствием посмотрев на коротенькую стеганку председателя, на его брезентовые сапоги, Леня начал доклад. Он говорил о значении животноводства в сельском хозяйстве, о влиянии кормовой базы на продуктивность животноводства вообще и на продуктивность крупного рогатого скота в частности, о положении кормовой базы в колхозе «Волна», о недостатках ухода за кукурузой, о нехватке грубых и сочных кормов.
