Сразу у порога Вась-Вась наткнулся на две спортивные сумки, которыми Кристя обыкновенно пользовалась в поездках. Гардеробы за собой тягала, косметику и много чего еще. Например, совершенно дурацкие сувениры, на какие она была особенно падка, и свозила домой отовсюду, где ей только случалось побывать. Разных засушенных крабиков на подставках из ракушек, глиняных болванчиков, поделок под туземные маски и всякую прочую ерунду, отчего-то всегда легко покупаемую в отпуске и оказывающуюся абсолютно бесполезной дома. Девать все эти «сокровища» в квартире было некуда, а выкидывать, естественно, жалко.
– Кристичка, – всхлипнул Бонасюк. – Поистине, дождался.
Василий Васильевич сделал шаг назад, чтобы плотно захлопнуть дверь. Но едва лишь клацнули замки, а тяжелая дверь оградила его от внешнего мира, он с раздирающей душу четкостью ощутил, что вся прежняя, относительно беззаботная жизнь безвозвратно канула в прошлое. Улетучилась. Беспросветно черное отчаяние, неумолимо преследовавшее его по пятам, от самого кабинета Украинского, настигло и сдавило горло безжалостной железной удавкой.
Бонасюк громко всхлипнул.
От одной этой мысли уютная квартира как-то сразу почернела и скукожилась, словно надувная детская игрушка, обрызганная соляной кислотой. Переступая по линолеуму ватными ногами, Василий Васильевич неуверенно двинулся вперед, осматривая квартиру полубезумными глазами смертника, получившего короткую отсрочку. Потому что у расстрельного взвода кончились патроны. Или износилась веревка на виселице, а новую получат со склада только утром.
Следы пребывания супруги попадались Василию Васильевичу буквально на каждом шагу. Большая двуспальная кровать оказалась приведенной в ужасающий беспорядок. Какие-то кульки с вывернутым наизнанку содержимым, мятая одежда, зубная щетка, пляжные тапочки, тюбики из-под кремов валялись среди скомканных покрывал. Василий Васильевич двинулся к санузлу, словно Тесей через лабиринт Минотавра,[67] обнаруживая и подбирая по дороге юбку, кофту, колготки, а под самой дверью в ванную – лифчик и трусики Кристины. Не требовались дедуктивные способности Шерлока Холмса, чтобы представить, как эти вещи слетали с устремившейся в ванную Кристины. Оказавшись перед санузлом, Василий Васильевич прижался лбом к дверному полотну и тихонько прошептал:
– Кристичка…
– Василечек? – ласково откликнулась из-за двери Кристина, которая по-своему была привязана к Бонасюку, несмотря на все свои проделки. – Васенька, это ты?
– Кристичка… – позвал Василий Васильевич, начиная хлюпать носом.
Дверь отворилась, и Кристина вывалилась из ванной в облаке запахов шампуня и водяного пара. Она и не думала одеваться. Кристина нежно обняла мужа. Вася вцепился в жену, как маленький мальчик, напуганный ночным кошмаром и, совершенно неожиданно для нее, горько расплакался.
– Кристичка, – захлебывался Василий Васильевич. – Ох, Кристичка…
– Ва-си-ле-ок?.. – нежно, но вместе с тем настойчиво позвала она.
– Я… поистине… не успел… тебя… в аэропорту… – Василий Васильевич, всхлипывая, глотал слова. Речь шла из него обрывками, словно кто-то у него во рту то тормозил пальцем, то отпускал пластинку звукового проигрывателя.
– Мы с Анькой на такси преспокойно добрались, – успокоила мужа Кристина. Хотя ей уже стало ясно, что дело тут вовсе не в опоздании Бонасюка к самолету. Кроме того, Кристина сообразила, что Вася по какой-то причине в аэропорту вообще не был и о том, что они с Анькой прилетели днем раньше, не имеет ни малейшего понятия.
– Я, Кристичка… поистине, – Вася пытался объясниться, выходило не очень. Вместо слов получались сплошные всхлипы, вздохи и причитания.
В продолжение следующих пяти минут Кристина окончательно убедилась, что никакого толку от Вась-Вася в ближайшие часа полтора ожидать не приходится. Поэтому она пустила в ход не раз опробованный на практике собственный метод успокаивания. Достаточно действенный и гораздо более гуманный, чем тривиальное отвешивание оплеух и затрещин. Пока Василий Васильевич шмыгал носом, она аккуратно расстегнула пуговицы на брюках мужа и по-хозяйски запустила руку в самую глубину его ширинки.
