Каждый день в конце смены приходит учетчица и приносит корешки от нарядов. Ее зовут Ниной, а лет ей восемнадцать, и ходит она по участку такая важная и неприступная, будто самый главный начальник. Ребята над ней подтрунивают. Она же словно не слышит и не видит их.
Подойдет к верстаку и, не глядя на тебя, скажет:
— Возьмите, Журавин, ваши корешки.
— Благодарю! — отвечаю ей в тон.
Поведет плечиком и пойдет дальше.
Корешки от нарядов — документ. В них стоят расценки на выполненные работы. Я аккуратно складываю их и храню в тумбочке. И жду получку. Скорее бы!
И вот наступил долгожданный день!
Ковалев вручил расписку, поздравил меня, и я тут же помчался получать деньги. Возле кассы выстроилось человек пятнадцать. Очередь двигается невыносимо медленно. С нетерпением заглядываю в окошко.
Первая получка! Деньги, заработанные собственными руками! Можно купить что угодно. Здорово! У меня никогда не было сразу столько денег. Новенькие бумажки приятно щелкают и шелестят под пальцами. Чувствую себя взрослым, самостоятельным человеком.
В пять часов, едва прогудел гудок, выскочил из цеха. У проходной догнал Костя Бычков.
— Сколько получил?
— Сто шестьдесят рублей! — гордо ответил я.
— Ого! Для начала неплохо. Такое дело нужно обмыть.
— Что нужно?
— Я говорю, в честь этого по сто пятьдесят граммов опрокинуть полагается, — пояснил Костя.
Я замялся, не зная, что ответить.
— Не подумай плохо. На свои приглашаю.
— Да что ты, Костя! — смутился я. — Ты не сердись. Просто не могу… Ну, понимаешь, дома ждут… В другой раз. Ладно?
Костя пожал плечами:
— Дело хозяйское. Я не напрашиваюсь.
Костя сунул руки в карманы брюк и удалился, насвистывая. Я почувствовал себя неловко. Костя, наверное, обиделся. Нехорошо получилось.
Настроение упало. Торжественности как не бывало. Заглянул в магазин, купил конфет и печенья. Вечером пили чай. Женька с удовольствием уплетал конфеты. Мать рассуждала вслух:
— Теперь малость полегче жить будет. Глядишь, какую-нибудь вещицу справим. Тебе костюм выходной нужен, да и туфли.
— И мне костюм? — спросил Женька.
— Тебе маленько погодя, — ответила мать.
— Ладно, — согласился Женька.
— Мама, а тебе ведь зимнее пальто нужно, — сказал я.
— Где же мы на все сразу денег-то возьмем? Мне потом. Вас бы мало-мальски приодеть.
После ужина мать рассказывала всякие смешные истории.
Мне было пять лет, когда родился Женька. Перед тем как матери уйти в больницу, отец сказал:
— Кого ты больше хочешь, сестренку или братишку?
Я подумал и спросил:
— А они в школу ходят?
— Нет, — сказал отец. — Совсем маленькие.
— Тогда не хочу никого. Мне нужно школьного братишку, как у Вовки. Чтоб на велосипеде катал.
Мама рассказала, что я в детстве очень любил есть яйца. И сырые, и всмятку, и крутые — в любом виде. От этого у меня появилась золотуха. Я хвастался перед мальчишками, что у меня золотуха и что она от слова «золото». А Женька наоборот, не любил их. Он и теперь в рот не берет.
Женька притащил потрепанный семейный альбом. Многие фотографии выцвели, поблекли. Их много, разложены они по годам. Каждая фотография навевает воспоминания.
На снимке сорок первого года отец запечатлен в последний раз. Взгляд веселый, молодой. Всматриваюсь в лицо, стараюсь уловить живые черты, а он точно спрашивает: «Ну, как, орел, дела? Воюешь?! Воюй, трудись!»
Эх, был бы отец жив, уж ему-то я порассказал бы про завод.
Удивительная штука чугунная пыль. Вымоешь руки после работы, как полагается, с мылом, даже мочалочкой потрешь, посмотришь — чистые. Но пройдет час-другой, и они опять становятся грязными, словно их и не мыл. Ковалев объяснил, что в чугуне имеется много углерода, он въедается в кожу, а потом постепенно выделяется.
Руки мои немного загрубели, на ладонях появились твердые мозоли и ссадины. Ох и много их было в первые дни! Ударишь молотком по зубилу, а он сорвется и по пальцам. Костя смеялся надо мной.
— Что! Раз по металлу да два по слесарю? Терпи, парень!
Костя и не смотрит, куда бьет молотком, а ничего. У меня так не получается.
Мозолистые, натруженные, покрытые шрамами руки олицетворяют великую, неизбывную силу. Они и гнутся-то плохо, будто неживые, а все могут делать. Я помню: у моего отца были такие руки.
Своей рабочей спецовки я не стыжусь. Она изрядно пропиталась пылью, фуфайка замаслилась. Я даже горжусь — совсем стал похож на настоящего рабочего.
С Леной не виделся целых две недели. В прошлую субботу купил билеты в кино, пришел к ней и не застал дома.
— Она ушла гулять, — сказала Нина Александровна. — Друзья позвали… Да, кажется, на концерт. А что тебя так долго не было видно? Много занимаешься? Леночка говорила, ты хорошо учишься.
Я смутился и тихо ответил:
— Я теперь не учусь.
— У вас каникулы? — удивилась она.
— Нет, я работаю.
— Работаешь?! Где?..
— На заводе.
— Боже мой! Боже мой! С таких лет на заводе. Подумать только!.. Ах, да, я понимаю. У тебя ведь, кажется, нет отца. Маме помогаешь? Похвально!
Она сочувственно покачала головой.
— А Леночки нет. Да, очень жаль.
Я попрощался.
