Пошатываясь и плача, я встаю на ноги. Как только за нами закрывается входная дверь, мать снова кидается на меня, толкает к стене и отвешивает звонкую пощечину. Такую сильную, что на секунду мир темнеет, из глаз сыплются звезды, а в ушах начинает звенеть.
– Что это такое, а?! – кричит мама, но я стою с закрытыми глазами и понятия не имею, о чем она.
– Я тебя спрашиваю, что это такое?! – Она хватает меня за подбородок и трясет, а потом снова бьет по лицу. Я принимаюсь реветь втрое сильнее. Открываю глаза. В руках мать держит маленький прозрачный пакетик с белым порошком. Тот самый, что я купила у Алисы.
– Это было у тебя в кармане, Белинда!
– Это не мое, мама, правда! Клянусь! – сквозь плач бормочу я.
– Да что ты говоришь?! Зрачки свои видела?!
– Я не знаю, откуда это у меня, честно, мам, прошу, поверь!
– Ты врешь! Я тебе не верю и больше никогда верить не буду! – Она снова запускает руку мне в волосы и тянет. Я сгибаюсь пополам и вою от боли.
– Ты отправляешься в психушку, поняла?! Вот
Она трясет моей головой так, что перед глазами все расплывается. А потом бьет куда-то в районе носа. Я не успеваю даже вдохнуть, как боль пронзает всю голову. Теряюсь в пространстве, чувствую, как падаю на пол. Слезы текут, но теперь уже непроизвольно. Я прислоняю к лицу руку, и она моментально становится мокрой и липкой. Кровь. Темно-красная. Хлещет со всей силы, заливается в горло, капает на пол. Я давлюсь ею и сплевываю рядом с собой. Все также плачу, но теперь уже тихо. Это больно. Очень-очень больно.
– Свинья, ты вся в своего отца, – с презрением говорит мама. – Теперь еще и подсела.
– Какое право ты имеешь меня бить?! – не выдерживаю я. – Какое право?! Отвали от меня! Ненавижу тебя!
– Я твоя мать и имею полное право делать с тобой все, что захочу! Прекращай реветь!
Но я все еще плачу. От боли, что разрывает мою голову, и от обиды, что терзает душу. Я смотрю на пол, на то, как крови на нем становится все больше и больше.
– Ты меня слышала?! Замолчала, быстро! Ты потеряла свое право плакать!
Она снова кричит на меня, а потом хватает что-то с вешалки в коридоре и замахивается. Я только успеваю поднять глаза, как мне прилетает прямо по лицу. Звук такой, будто хлещут лошадь. Я моментально замолкаю, хоть и хочется кричать от невыносимой боли. Я понимаю – это отцовский ремень. Не дав мне и секунды опомниться, она снова бьет им, на этот раз по телу. А потом еще раз – по ногам. В какой-то момент мне кажется, что это не закончится, что я так и умру – забитая собственной матерью. Повсюду кровь. Ладони, которыми я закрываю лицо, красные. Мама прекращает, бросает ремень на пол. Говорит:
– Сейчас ты поднимаешься в свою комнату и не выходишь оттуда, пока я не разрешу.
Я еле заметно киваю. Пока пытаюсь встать, размазываю руками кровь по паркету. Почему-то хромаю, когда начинаю идти. Я хочу, чтобы все это закончилось. Я не могу. Я хочу умереть.
Когда я оказываюсь в своей комнате, даже не включаю свет. Заваливаюсь на бок на кровати и лежу, не двигаясь. Кровь под носом постепенно засыхает и превращается в корочку, стягивает кожу. Я не плачу, просто смотрю перед собой и пытаюсь осознать произошедшее. Все тело болит. Особенно лицо и голова. Я чувствую, как глаз, по которому прилетел ремень, опухает. Вдохнуть через нос невозможно, я дышу ртом.
Проходит много времени, наверное, несколько часов, прежде чем я шевелюсь. Сажусь на кровати и вижу в щели дверного проема свет. Значит, мама не спит. Я проверяю карманы толстовки и штанов – там пусто, она вытащила все, что у меня было. Телефон, кредитка и наркота – ничего нет. Тогда я запускаю руку под одежду, ощупываю лифчик. Там пакетик. Остатки, которые я запихнула туда, когда мы со Стейси перешли на алкоголь. Я вытаскиваю наркотик и подхожу к своему письменному столу.
Включаю настольную лампу. Больно и не хочется ни о чем думать. Внутри абсолютная пустота, нет ничего, никаких эмоций. Я знаю, сейчас я перестану испытывать боль – и физическую, и душевную.
Я с трудом вдыхаю. Потом опускаюсь щекой на столешницу. Вот так.
Целую ночь я не сплю. Утром мать зовет меня завтракать, и это словно сидеть под дулом пистолета.
– Ешь, – коротко говорит она и ставит передо мной горячий омлет.
От его запаха меня сильно мутит, но я все же беру вилку в руку, потому что боюсь, что мама наденет эту тарелку мне на голову.
Она гремит посудой, а потом разворачивается ко мне и говорит:
– Ты едешь в реабилитационную клинику. Я приметила неплохую в Огайо. Подальше отсюда. Я подпишу документы, и ты отправишься на принудительную реабилитацию. Ты слышишь меня, Белинда?
Я киваю. Не хочу в рехаб и не поеду туда, но если скажу об этом вслух – еще одного мордобоя не переживу. Я через силу пихаю еду в рот и пытаюсь жевать.
– До конца лета. А потом пойдешь в колледж. Факультет можешь выбрать сама.
Омлет застревает в горле, и я давлюсь.
– У тебя два месяца на подготовку, – не унимается мать.
