Он зажимает сигарету в зубах и закрывает бутылку, оставляя ее подальше от нас.
– Но мы же здесь не для того, чтобы обмениваться дежурными фразами, правда? – продолжает, бросая на меня взгляд и затягиваясь. – В девятнадцать лет у меня случилась первая серьезная мания. Я написал наш первый альбом за пару дней, неделями не спал, тусовался, умудрялся работать по тринадцать часов в сутки, а вечером отыграть на концерте где-нибудь на окраине города. Тогда мы с «Нитл Граспер» сделали невозможное, мы записали альбом, который прославил нас на весь мир. Я на самом деле начал считать себя гением и до сих пор поражаюсь, что смог сделать это в девятнадцать. Но, знаешь, во время мании всегда так, чувствуешь себя богом, словно ходишь по звездам и продеваешь руки в кольца планет… Сумасшедшее определение, но точнее я не могу описать. Никакие наркотики не дают такого эффекта. Я все пробовал, ничего похожего нет.
Том замолкает и тушит окурок об асфальт, а потом облокачивается спиной о стену рядом со мной. Он продолжает:
– Я думал, что так будет всегда. Точнее, я не мог представить, что это когда-нибудь закончится. Но за манию всегда приходится платить депрессией, всегда… Так что в один момент меня перемкнуло, и я пошел на дно. Депрессия – это не просто грусть, и даже не скорбь, это полное отсутствие чувств, невыносимая пустота. А еще это изнуряет до смерти. И такое состояние никому не объяснить. Невозможно понять со слов, насколько это тяжело.
Я приподнимаюсь и разворачиваюсь к Тому, бегая по его лицу глазами.
– Я понимаю, – говорю, – понимаю это не со слов.
– Я знаю, – кивает Том, – вижу тебя насквозь. Так вот… та депрессия продолжалась несколько месяцев, но потом мне стало легче. Знаешь, я совсем не придал этому значения, потому что и так всю жизнь страдал скачками настроения. Тогда я подумал, что так на меня повлияла вся эта новая жизнь рок-звезды. Но через год все повторилось. А потом повторялось еще и еще, но каждый раз все сильнее и сильнее. Я годами мучил всех вокруг такими перепадами, но мне вообще было плевать, я думал только о себе.
Том останавливается и вздыхает.
– Мне было двадцать девять лет, когда я оказался у врача. Десять лет прошло перед тем, как все поняли: со мной что-то не так. У меня была депрессия уже год, Джоуи тогда только родился, а я не просыхая бухал и не появлялся дома. Марта и твой отец поговорили и записали меня к врачу. Я согласился.
Он снова замолкает – кажется, на целую вечность. От нетерпения я касаюсь его плеча и говорю:
– Том, ну продолжай, что ты молчишь?..
Закусив губу, я смотрю на него. Уже забыла, к чему он все это говорит, зачем мне это, просто хочу узнать все до конца.
– Ну вот, тогда врач поставил мне диагноз «биполярное расстройство». Сказал, что моя болезнь будто списана с учебника. Что мне надо принимать лекарства. Что через месяц мне станет лучше, а через два я стану «обычным человеком». Знаешь, я бы разозлился, если бы не депрессия, которая за год измучила меня настолько, что я думал, как убить себя. И я начал пить эти долбаные таблетки. Но все оказалось не так просто. Меня несколько недель рвало, я не мог сосредоточиться, стал плохо видеть, шатался из стороны в сторону. Пальцы дрожали, и я не мог играть на гитаре. Понимаешь? – спрашивает Том и смотрит мне в глаза. – Я не мог делать то, ради чего жил… но постепенно становилось лучше. Побочки уменьшались, сознание прояснялось. Депрессия ушла, и я подумал: неужели мне это надо? Теперь я буду жить так? Распрощавшись с полетами сознания и своей гениальностью, как с болезнью? Все вокруг мне говорили, что теперь я такой же, как они, – обычный человек. Они думали, что я буду рад стать нормальным, что легко приму обычную жизнь, – он с горечью усмехается, – но я необычный человек. Я родился таким, «необычным», и не мог смириться с тем, что мне приходится существовать на земле, а не летать над облаками. Что теперь мне надо спать восемь часов, а не три. Что я не смогу писать ту музыку, которую все от меня ждут. Что я больше не увижу во всем тайный смысл и не буду таким остроумным, как раньше. Я зависел от своих приступов эйфории и не хотел от них отказываться… даже несмотря на все эти депрессии, когда мне хотелось умереть.
Я сглатываю и, кажется, начинаю понимать.
– Ты меня еще слушаешь? – вдруг спрашивает Том.
– Конечно, слушаю! Как я могу тебя не слушать?!
