– Ему пришлось остаться в Шотландии, чтобы защитить своих сторонников. Он очень страдал, ему так хотелось быть со мной. Больше всего ему хотелось быть представленным тебе, но он считает, что лорды, оказавшие мне поддержку, и простые бедняки, которые пострадали из-за меня, будут подвержены опасности мести герцога Олбани, если его не будет рядом, чтобы их защитить. Мой муж – человек чести.
Я ловлю себя на мысли, что я говорю слишком много и слишком быстро, в попытках объяснить Генриху всю опасность и сложность жизни в Шотландии. Откуда ему знать об этом, живя под защитой крепких стен Вестминстера, Виндзорского дворца? Что он может понимать об управлении государством, в котором все вершится только по соглашению и даже воля короля должна быть принята его народом?
– Арчибальд остался в Шотландии, чтобы выполнить свой долг. Он решил, что так будет лучше.
Вдруг во взгляде моего брата я прочитала производимую жесткую оценку, маскируемую улыбкой.
– Ну что же, поступил, как шотландец, – только и сказал он. И в его голосе мне слышится отвращение к человеку, оставившему свою жену в опасности. – Как истинный шотландец.
Екатерина прислала мне белую лошадь для торжественного въезда в Лондон. А еще она передала мне тяжелый головной убор из золотой проволоки, в строгом стиле, из тех, что предпочитает сама, еще платьев и тканей на новые наряды. Мне кажется, это она распорядилась поставить роскошную деревянную мебель в каждую комнату замка и рассыпать по полу душистую таволгу и лаванду. Она явно подобрала слуг таким образом, чтобы этот замок стал по-настоящему роскошным местом, и велела заполнить его кладовую запасами провианта. Король сам платит жалованье моим слугам: резчику мяса, сэру Томасу Болейн, капеллану, моим фрейлинам и всем прочим. Екатерина еще одолжила мне своих драгоценностей, в дополнение к тем, что она отправила мне в Морпет, и у меня теперь есть все необходимое для королевского гардероба, включая рукава, украшенные горностаем.
Наконец она лично наносит мне визит. Утром одна из моих дам, жена сэра Томаса Парра, приходит ко мне с известием о том, что, если я не возражаю, ее величество королева Англии окажет мне честь своим визитом после полудня. Я выражаю свою радость и готовность ее принять, прекрасно понимая, что мое согласие – не более чем формальность. Екатерина может приехать, невзирая на то, удобно ли мне это или нет. Она – королева Англии и может делать все, что ей заблагорассудится. Я стискиваю зубы и стараюсь не раздражаться от мысли, что теперь она может ездить где хочет, а я должна быть ей благодарна за внимание к своей персоне.
Я слышу шаги почетного караула, сопровождающего ее через ворота, и приветствия людей. Англичане обожают испанскую принцессу, которая долгие годы ждала дня, когда станет их королевой. Как я не прижимаюсь лбом к стеклу, из моего окна ее не видно, и поэтому мне остается только вернуться на свой трон в приемной палате и ожидать ее появления.
Вот двери распахиваются, и я встаю, чтобы поприветствовать ее. Какой бы я ни помнила ее с детства: бледной, исстрадавшейся и нищей, сейчас она королева Англии, а я – изгнанная своим народом королева Шотландии, и это я хочу переломить ход своей судьбы, а не она. Я кланяюсь ей, она кланяется мне, потом она раскрывает свои объятия, и мы обнимаемся. Я удивлена теплу, с которым она меня приветствует. Она касается моего лица и говорит, что я превратилась в настоящую красавицу, и о том, какие роскошные у меня волосы и как идут мне мои платья.
Я внимательно оглядываю ее и еле сдерживаю смех. После пяти беременностей она сильно располнела, а ее кожа стала рыхлой и приобрела землистый оттенок. Ее роскошные золотистые волосы убраны под арселе, который не делает ее красивее. Вся ее шея увешана тяжелыми золотыми цепями, спускающимися к широкой талии, у самого горла висит распятие, а на пухлых руках на каждом пальце красуется по перстню. С торжеством, не делающим мне чести, я замечаю, что она выглядит на все свои тридцать лет, уставшей и разочарованной, а я все еще молода и красива, и у меня впереди еще вся жизнь.
– Давай не будем говорить здесь, перед всеми, – сразу же говорит она. – Мы можем пойти в твои комнаты?
И я узнаю этот знакомый и невыносимо раздражающий испанский акцент, который она сохранила нарочно, без всяких сомнений. Она думает, что он ее выделяет и делает особенной, даже сейчас, после четырнадцати лет жизни, проведенной на английской земле.
– Конечно. – И хотя здесь живу я, мне приходится сделать шаг в сторону и показать ей, в какой стороне находится комната, ведущая в мои личные покои.
Она садится на подоконник, подчеркивая неофициальность своего визита, и зовет меня присоединиться к ней, сесть на одном уровне, словно мы – равные. Ее и мои фрейлины сидят на стульях на достаточном отдалении, чтобы не слышать нашего разговора, но все они явно изнемогают от любопытства: им всем интересно, как же мы поладим. Всем известно, что нас с Екатериной связывает много событий и не все они добрые.
