Едва они скрылись за поворотом, как Готфрид напустился на меня:
— Ты в своем уме, Робби? Упускать такой шанс! Да ведь это был учебный пример на тему о том, как надо действовать!
— Унтер-офицер Ленц, — возвысил голос я, — грудь колесом, когда разговариваете со старшим по званию! Я, к вашему сведению, не сторонник двоеженства и не стану выдавать машину замуж вторично!
Момент был впечатляющий. Глаза у Готфрида стали как блюдца.
— Не шути так со святыми вещами, — выдавил он из себя.
Не обращая на него больше внимания, я обратился к Кестеру:
— Отто, прощайся с нашим сыночком «кадиллаком»! Он больше не наш. Отныне он украсит собой достославную фирму подштанников! Будем надеяться, он заживет там недурно. Не так героически, как у нас, зато куда более вольготно!
Я вынул чек. Ленц едва удержался на ногах.
— Не может быть! Что? Неужели? Ну, не получено же... — прошептал он хрипло.
— А вы что, птенчики, думали! — сказал я, помахивая чеком. — Угадайте сколько!
— Четыре! — выкрикнул Ленц, закрыв глаза.
— Четыре с половиной, — сказал Кестер.
— Пять! — крикнул Юпп от бензоколонки.
— Пять с половиной! — выпалил я.
Ленц вырвал у меня чек.
— Нет, это невероятно! Нет, по нему наверняка не заплатят!
— Господин Ленц, — сказал я с достоинством, — чек настолько же благонадежен, насколько неблагонадежны вы! Мой друг Блюменталь не затруднится уплатить в двадцать раз больше. Подчеркиваю: мой друг, у которого завтра вечером я ем фаршированную щуку. И да послужит вам это примером! Заключить дружбу, получить деньги вперед и быть приглашенным на ужин — вот что значит уметь продавать! Так-то, а теперь вольно!
Готфрид с трудом приходил в себя. Он сделал последнюю попытку:
— А мое объявление в газете! Мой амулет!
Я сунул ему медаль.
— На, возьми свой собачий жетон. Совсем забыл о нем.
— Сделка безупречная, Робби, — сказал Кестер. — Слава Богу, что мы наконец сбыли нашу телегу. А деньги нам сейчас невероятно кстати.
— Дашь мне пятьдесят марок авансом? — спросил я.
— Сто. Ты их заслужил.
— Не желаешь ли взять в счет аванса и мое серое пальто? — спросил Готфрид, сладко сощурив глаза.
— Не желаешь ли попасть в больницу, несчастный хамоватый ублюдок? — парировал я.
— Парни, закрываем лавочку, на сегодня хватит! — предложил Кестер. — И так заработали за день немало! Нельзя искушать Всевышнего... Поедем на «Карле» за город, потренируемся хоть перед гонками.
Юпп давно уже забыл про свой насос. Волнуясь, он потирал руки.
— Господин Кестер, тогда я, получается, остаюсь здесь за старшего, да?
— Нет, Юпп, — засмеялся Кестер, — не получается. Ты поедешь с нами!
Сначала мы заехали в банк и сдали чек. Ленц никак не мог успокоиться до тех пор, пока не удостоверился, что с чеком все в порядке. А потом мы рванули с места, да так, что из выхлопной трубы посыпались искры.
Я стоял перед своей хозяйкой.
— Ну, где горит? — спросила фрау Залевски.
— Нигде, — ответил я. — Просто хочу заплатить за квартиру.
До истечения срока оставалось три дня, и фрау Залевски едва не упала от удивления.
— Тут дело нечисто, — высказала она свое подозрение.
— Отнюдь, — возразил я. — Вы позволите мне взять на сегодняшний вечер оба парчовых кресла из вашей гостиной?
Она грозно вперила руки в свои увесистые бока.
— Вот оно что! Вам, значит, больше не нравится ваша комната?
— Нравится. Но ваши парчовые кресла мне нравятся больше.
Я объяснил, что меня, возможно, посетит кузина и поэтому мне хотелось бы несколько украсить свою комнату. Она хохотала так, что грудь ее накатывала на меня, как девятый вал.
— Кузина! — передразнила она меня, вложив в интонацию все свое презрение. — И когда же пожалует ваша кузина?
— Ну, я в этом не совсем уверен, но если она придет, то, конечно, достаточно рано, к ужину. А почему, собственно, не должно быть на свете кузин, фрау Залевски?
— Кузины на свете, конечно, бывают, да только ради них не одалживают кресла.
— А я вот одалживаю, у меня, видите ли, очень развито родственное чувство, — заявил я.
— Как же, как же! На вас это очень похоже! Все вы шатуны. А парчовые кресла можете взять. Свои плюшевые поставьте пока в гостиную.
— Большое спасибо. Завтра я все верну на свои места. И ковер тоже.
— Ковер? — Она повернулась. — Кто здесь сказал хоть слово о ковре?
— Я. Да и вы тоже. Только что.
Она сердито смотрела на меня.
— Так он как бы часть целого, — сказал я. — Ведь кресла стоят на нем.
— Господин Локамп, — заявила фрау Залевски величественным тоном, — не заходите слишком далеко! Умеренность во всем, как говаривал блаженной памяти Залевски. Не худо бы и вам усвоить себе этот девиз.
Я-то знал, что этот девиз не помешал блаженной памяти Залевски однажды в буквальном смысле упиться до смерти. Его жена в иных обстоятельствах сама не раз рассказывала мне об этом. Но ей это было нипочем. Она использовала своего мужа, как другие люди Библию, то есть для цитирования. И чем больше времени проходило со дня его смерти, тем больше изречений она ему приписывала. Теперь он уже — как и Библия — годился на все случаи жизни.
