Он ощутил себя вновь посреди душного помещения, пропахшего алкоголем, табаком, наркотиками и потом. Быть может ему удалось отдать свой долг всего за две смерти, но он не забудет их никогда.
Стервятник стоял посреди толпы и слышал голоса сильных мира сего, что требовали подобного исхода.
Балдур знал, что Пилорат не сможет его убить. Уже нет. С другой стороны, он представлял самого Ратомира, и смерть неизвестного ему меридинца лишь сыграет на пользу. Он не стал смотреть на Миру и Дэйну. Он знал, что даже Ярик понимает, это должно произойти. Ему приходилось убивать, и это не последний раз.
— Балдур, — кротко прошептал Сырник.
— Знаю, — коротко ответил тот.
Человек занес выше меч над противником и разжал ладонь. Рукоять, медленно соскальзывая с его пальцев, бренчанием сожаления упала на пол. Толпа ахнула. Вновь. Так было принято.
Пилорат вдохнув воздух еще раз, не поверил, что всё еще жив. Он резко открыл глаза и посмотрел на человека. Тот молчал.
Балдур выждал паузу, перед тем как недовольный вопль, смешанный с гнилью неподчинения, заполнил помещение. Мужчина, истекая кровью потянулся за клинком. Он уважал оружие, ведь в конце концов оно спасло ему жизнь. Сборщик поднял клинок, и медленно похрамывая и держась за бок, поплелся к ножнам.
Когда Сырник соскочил с его плеча и попытался помочь ему поднять их, получил оплеуху. Изнывая от боли и гнева, Балдур поднял ножны, медленно утерев кровь с меча о свои штаны, вернул его туда, где ему и место.
Толпа замолчала.
Он подошел к князю, и поклонившись насколько позволили его ребра, протянул оружие. Ратомир с удивленным лицом принял свой подарок. Сборщик постоял пару мгновений покачиваясь на месте. Лекари не спешили, так как по правилам, поединок не был окончен, пока Марена не клеймит чью-то душу.
Сырник смотрел перед собой, прижимаясь сильнее к человеку. Балдур учтиво поклонился княжне, и развернувшись схватился за кончик шелковой скатерти. С каждым, медленным шагом, она постепенно сползала со стола, роняя за собой хрусталь, золото и серебро.
Никто не сказал ни слова. Никто не позволил себе начать первым.
Стервятник подошел к полуживому Пилорату, что истекал кровью на глазах у сотен. Никто, даже его повелитель, не позаботился о нём. Он лежал и испускал свой дух, как никому более не нужный пёс, что более не способен стеречь двор. Что более не прогоняет дворовых котов и не защищает хозяина.
Балдур, сжав зубы, присел и приложил скатерть к его ране. Пилорат его отринул поначалу, но это не был враждебный жест. Казалось, он слишком боится остаться в живых после проигрыша. Балдур не сдался. Он прошептал ему что-то на ухо, и оба скрепили кровавое рукопожатие.
Балдур закричал, Пилорат изнывал от боли, но они оба встали. Никто так и не сдвинулся с места. Меридинец прижимал ту самую скатерть к ране, из которой буквально хлестала пурпурно-сливовая кровь.
Два бойца, один из них был приговорен на смерть старым обычаем из-за женщины, до которой им нет даже дела. Может быть, их заставят сразиться вновь, либо прикажут казнить обоих. Балдуру не было до этого дела. Он нёс на плече себя, того, что так и не смог вырваться.
Вдруг из толпы выбежала Дэйна, пытаясь поддержать уставшего и израненного Балдура. Он качнул головой и кивнул на меридинца. Она подчинилась.
— Священный круг побоища нарушен! — прокричал Арбитр.
Тронный зал остался в тишине.
Ярик вышел следующим, и коротко кивнув человеку, беззвучно прошептал несказанные слова, помогая Пилорату. Мира шла к нему медленно, сохраняя чувство такта, но только те, кто знал её, смогли увидеть единственную невидимую слезу на её глазах. Женщина подошла и, осмотрев, сжала губы.
— Нельзя так! Обычай твердит!
— Бой не закончен!
Балдур наплевал на всё. Ему просто хотелось отдохнуть и убраться как можно дальше.
— Бессмысленный кусок мяса. Пустая трата моего времени! И ты называешь себя меридинцем? Ты с травмой посмел охранять меня? Ублюдок беспомощный! Да как ты смог проиграть прокаженному сборщику? Безродному выродку!
У каждого бокала, будь то дорогое вино или простецкая медовуха, есть своя грань. Грань, перейдя которую, содержимое выливается наружу: едкое, дурно пахнущее и тяжело отмывающееся. Многие жалеют о своих словах, сказанных с горяча. Некоторые извиняются после, другие делают вид, что и вовсе не раскрывали рта. Балдур не был из них числа.
Ему настолько осточертели последние несколько дней. Он выдержал столько физических и моральных оскорблений. Быть может это лишь всё еще тлевшие угли горячки боя или его гордость. В тот момент это не имело значения. Он отпустил плечо Миры, на которое тут же переместился Сырник, и повернувшись прокричать то, что больше не в силах мог сдержать:
