Следующая неделя прошла без особых событий, если не считать того, что тревога моя росла день ото дня. Медина держал меня при себе, и мне пришлось отказаться от мысли наведаться в Фоссе. Я очень скучал, и даже письма Мэри меня не радовали, потому что они становились все более и более отрывочными и бессвязными.
На что я рассчитывал? На то, что Медина прислушается к совету Харамы и, чтобы укрепить свою власть над жертвами, не станет их держать взаперти, а наоборот – вернет в привычную обстановку. В случае с мальчиком это вряд ли могло мне помочь, но я надеялся выйти на след мисс Аделы Виктор. Вдруг на одном из балов он пригласит какую-то женщину потанцевать с ним или велит ей отправляться домой или что-нибудь в том же роде, и тогда у меня появится зацепка. Но этого не случилось. В моем присутствии он вообще не вступал в разговоры с женщинами, за исключением тех, кого все знали. И у меня появилось подозрение, что он отверг совет гуру, как слишком рискованный.
Между тем Харама вернулся в Лондон, и мне снова довелось сопровождать к нему Медину. На этот раз великий и таинственный пренебрег фешенебельным отелем и поселился в небольшом особняке в Итон-плейс. Вдали от золотого декора и сверкающего паркета номера «люкс» он выглядел еще более жутко и зловеще. Мы явились туда вечером и застали Хараму сидящим в комнате, освещенной единственной лампой. В воздухе витал легкий запах благовоний. От европейской одежды гуру избавился, теперь на нем был бесформенный балахон из индийской кисеи, а когда он приподнялся со своего дивана, чтобы поправить штору, я заметил его босую ногу.
Оба обращали на меня не больше внимания, чем на каминные часы. К сожалению, разговор шел на каком-то из восточных языков, и эта беседа ничего мне не дала, кроме, разве что, некоторых соображений насчет душевного состояния Медины. В его голосе явственно звучала нервозность. Он задавал какие-то вопросы, явно нуждающиеся в немедленных ответах, а Харама отвечал мягко и успокаивающе. Постепенно тон Медины стал сдержаннее, и вдруг я осознал, что они говорят обо мне. Медлительный взор Харамы на секунду задержался на моем лице, да и сам Медина машинально сделал движение в мою сторону. Индус что-то спросил, а Медина, пожав плечами и отрывисто рассмеявшись, беззаботно обронил несколько слов. Должно быть, заверил, что я надежно упакован, запечатан и жду своего часа.
Эта встреча лишила меня покоя. На следующий день у меня не предполагалось встреч с Мединой, и я не нашел ничего лучшего, чем отправиться бродить по Лондону, предаваясь тягостным раздумьям. Тем не менее, эта, казалось бы, бесцельная прогулка имела последствия.
Было воскресенье, и на краю Баттерси-парка я повстречал кучку членов Армии спасения, которые прямо под дождем проводили свою службу. Вид у них был довольно жалкий. Я остановился послушать, потому что я, в сущности, типичнейший обыватель, который готов глазеть на любое уличное событие, будь то дорожная авария или бродячие музыканты. Я выслушал окончание речи толстяка, похожего на новообращенного трактирщика, и несколько пылких восклицаний леди в очках. Потом, под аккомпанемент хриплого тромбона, они запели духовный гимн, и – о чудо! – это оказался тот самый, который я в последний раз насвистывал Тому Гринслейду в Фоссе:
Я с воодушевлением подхватил мотив и бросил в коробку для пожертвований две полукроны, потому что все это показалось мне добрым предзнаменованием.
Я и думать забыл об этом фрагменте головоломки, но в тот вечер, а затем и всю ночь напролет я повторял эти строчки до тех пор, пока мои мысли не начали путаться.
В стихотворении-загадке этим словам соответствовали строки «Где сеятель разбрасывает зерна в борозды полей Эдема», а в воспоминаниях Тома Гринслейда – антикварный магазин в Северном Лондоне, принадлежащий пожилому торговцу-еврею с крашеной бородой. Наверняка они как-то соотносятся, вот только я никак не мог понять как. Первые два образа так замечательно совпали, что и от третьего имело смысл ожидать того же. Так и не дождавшись озарения, я наконец заснул на мысли о проклятых «полях Эдема».
Проснулся я с той же навязчивой мыслью, но теперь к ней добавилось кое-что еще. Например, «площадки Итона» – их упомянул в уличной толпе какой-то парень, и на мгновение мне почудилось, что я напал на след. Итон – это школа для мальчиков, мы с Мэри планировали отдать туда Питера Джона. Возможно, он имеет какое-то отношение и к Дэвиду Уорклиффу? Но после обеда я отбросил эту версию, потому что она вела в тупик. Затем меня начали преследовать всевозможные другие поля – Тотхиллские, Банхиллские и еще с полдесятка. Все они находились в черте Лондона – вроде бы то, что нужно. В справочнике названий улиц и площадей столицы такое название, как «поля Эдема», или «Эдемские поля», не нашлось, но, может быть, в далеком прошлом и существовало что-то подобное?
