– Она молодая деревенская девушка, одна в Лондоне. Элси хороший человек, и, я думаю, ей не помешает обзавестись добрыми друзьями и время от времени иметь какие-нибудь невинные развлечения. И еще я бы хотела, чтобы она помогала нам в делах благотворительности.
Гостья вздрогнула, почувствовав, как на ее руку легла ладонь старухи. Длинные пальцы задвигались, чутко ощупывая каждый изгиб кисти. Затем старуха заговорила:
– Это рука молодой женщины. Она солгала, назвав свой возраст. Женщина в сорок семь не может иметь такую руку… – Мягкое прикосновение пальцев вдруг превратилось в стальную хватку, и гостья невольно вскрикнула.
– Ай, мне больно! Отпустите, пожалуйста… Я и не собиралась никого обманывать. Да, я горжусь своей фигурой… хоть это и грешно. Она у меня, как у мамы, а моя мама была необыкновенной красавицей! Но я не молода, хотя совсем не прочь казаться моложе. Увы, при дневном свете я выгляжу почти старухой…
Хватка ослабела, и посетительница с опаской отодвинулась. А затем беспомощно расплакалась, словно от сильного испуга. Хозяйка дома и старуха коротко переговорили между собой на загадочном языке, после чего мадам произнесла:
– Я запрещаю вам приходить сюда. Запрещаю совать нос в дела моих слуг. Мне наплевать на вашу церковь. Если еще раз сунетесь – пеняйте на себя!
Тон ее был настолько грубым, что гостья невольно вздрогнула. Замешательство лишило ее остатков грации, и она превратилась в жалкое, тщедушное существо. Сейчас она выглядела, словно пожилая гувернантка, умоляющая хозяев не увольнять ее.
– Это жестоко, – наконец вздохнула она. – Простите, если я что-то сделала не так, но я хотела только добра. Элси говорила мне, что вы умная и добрая. Подумайте о бедной девушке. Она так молода и у нее никого нет здесь. Позвольте ей хотя бы изредка посещать церковь.
– У Элси есть обязанности по дому, и, думаю, вам тоже есть чем заняться. Англичане любят повторять: «мой дом – моя крепость», но вокруг этой крепости вечно вертится целый рой престарелых девиц, болтающих о вере и благотворительности. Послушайте-ка меня внимательно. Я не потерплю вашего присутствия в этом доме и ваших разговоров с моей горничной. Я не желаю, чтобы какая-то бездельница совала нос в мои личные дела!
Гостья промокнула глаза уголком платка. Старуха снова протянула руку, словно намереваясь коснуться груди прихожанки, но та отшатнулась, как ужаленная, проглотила комок, стоявший в горле, и проговорила дрожащим голосом:
– Пожалуй, мне лучше уйти. Я знаю, что я не слишком умная, но я так стараюсь… и… и мне так больно, когда меня не понимают… Возможно, я допустила какую-то бестактность, поэтому прошу прощения… Больше я не приду… но буду молиться, чтобы ваши сердца смягчились.
Она сделала огромное усилие, чтобы взять себя в руки и успокоиться. И, осушив остатки слез платком, робко улыбнулась мадам, которая уже нажала кнопку электрического звонка.
Раздвижную дверь гостья закрыла за собой беззвучно, как провинившийся ребенок, которого раньше времени отправили в постель. В этой комнате было темно, но свет горел в гостиной, где Элси уже ждала ее, чтобы проводить.
У входной двери прихожанка окончательно пришла в себя.
– Элси, – шепнула она, – мадам Бреда не хочет, чтобы я сюда приходила. Но я должна отдать вам шляпку, ведь я обещала. Она будет у меня в четверг к вечеру. Боюсь, что смогу прийти только довольно поздно, вероятно, после одиннадцати, но вы не ложитесь, пока я не появлюсь. Шляпка восхитительная, и я уверена, что вам она очень и очень понравится.
На площади прихожанка быстро осмотрелась, бросила еще один внимательный взгляд на дом номер четыре и торопливо зашагала в сторону одной из улиц, ведущих в трущобы. На углу маячила какая-то тень – судя по всему, мужская. Леди что-то негромко проговорила, обращаясь к тому, кто ее поджидал, тот кивнул и прикоснулся к козырьку кепи. Из тени на противоположной стороне улицы неторопливо выехал автомобиль, развернулся и остановился рядом с этой парой.
Не совсем обычный экипаж для скромной помощницы приходского священника, но пожилая леди уселась на заднее сиденье так, словно это было для нее самым обычным делом. Автомобиль тронулся и набрал скорость. Двигался он явно не в сторону Хэпстеда, где, по ее словам, проживала дама-благотворительница.
В последние дни мая я впал в мрачное уныние. Я был отрезан от всего мира и не видел ни единого способа возобновить связь с друзьями. Медина, еще недавно погруженный в бешеную деятельность, дал себе передышку и ни на миг не спускал с меня глаз.
Я бы, пожалуй, мог изобрести повод посетить клуб, а оттуда передать по телефону сообщение для Мэри, но не мог на это решиться: почва, по которой я ступал, стала как никогда зыбкой, и стоило сделать хотя бы один неверный шаг, все могло полететь в тартарары. Будь хоть малейшая надежда на успех, я бы чувствовал себя иначе, но на меня накатило ощущение полной безнадежности всех наших усилий.
