– Хочешь, покажу его могилу? Всё равно тебе домой идти, а там недалеко.
– Что, прямо сейчас покажешь?
– Ну если тебя мать не хватится, можно хоть сейчас.
– Она мне в последнее время всё разрешает, – похвастался Тоха. – Вообще всё!
– Это плохо, – вздохнул Никита. – Если бы мне в твоём возрасте мать с отцом всё разрешали, я бы таких дров успел наломать! Хорошо, если б жив остался. Ну, пошли!
Никита открыл плотную низкую дверь мастерской, и они вышли в темноту.
Если бы Тоха был шестилетним ребёнком, он бы просто взял Никиту за руку, как когда-то давно – отца. Но сейчас они на равных, почти на равных. Никита шагал ровно, уверенно. Тоха представил его в военной форме, марширующим. Ему не очень-то хотелось служить в армии, но быть похожим на Никиту – очень хотелось. Он шёл слева, стараясь не отставать и попадать в ногу с Никитой, но то и дело сбивался. «Эх, мне бы ещё чуть-чуть подрасти да мышцы накачать… – думал Тоха, поглядывая на Никиту. – А мне повезло. Я как раз мечтал побывать на кладбище именно ночью, – радовался он. – Но одному страшно. А с Никитой вообще ничего не страшно».
– А у тебя дома или в мастерской кто-нибудь живёт? – спросил Тоха, чтобы прервать молчание.
– Что? А, ты про этих… Дома, может, кто-то и живёт, да не показывается. А в мастерской – Прошка, банник. Как вернулся я из армии – на второй день уж с ним познакомился.
– И какой он?
– Тёмный, как будто сто лет не мылся. Он же теперь в мастерской, это не баня, – рассмеялся Никита. – А в соседнюю баню, в нашу новую, так ему не судьба сходить. Не хочу, говорит, верните мне эту. Ругается, короче, и вредничает. Сначала пытался инструменты прятать, доски портил.
– Так он же может что угодно сделать! – опасливо сказал Тоха. – А если начнёт вам вообще всё портить? Мастерскую закрывать придётся.
– Ну уж нет! – расхохотался Никита. – Я нашёл на него управу. Схватил его да топориком-то полбороды ему и оттяпал. – Никита рубанул ладонью воздух. – Ты бы видел, как он носился! Визжал, кричал, ругался на чём свет стоит. Аж на крышу запрыгнул!
– И что? Всё, теперь больше не хулиганит?
– Нет! – белые зубы Никиты видны стали в темноте. – Теперь я, когда захожу в мастерскую, топором по торцу брёвен постучу, напомню Прошке, кто тут хозяин. Он понимает! И ухожу – тоже стучу. Мол, не балуй тут!
– А, так вот зачем ты стучал! – улыбнулся Тоха. – А я думал: топор, что ли, проверяешь?
– Смотри, уже полночь, а у Саввихи свет горит. Интересно, почему это она так поздно не спит?
Тоха с Никитой остановились у кустов на противоположной стороне дороги, чтобы не вызвать подозрений. Понаблюдали – никакого движения ни в окнах, ни снаружи.
– Странно, – сказал Никита, – как будто и дома-то её нет. А свет горит.
Он подошёл к её палисаднику, всмотрелся. Махнул Тохе рукой: мол, подходи!
– Смотри, у неё дом-то снаружи закрыт! – торжествующе прошептал Никита.
Тоха присмотрелся. И правда, на двух кольцах висел блестящий маленький замок. Тоха пожал плечами: ну ушла и ушла! Мало ли что человеку в голову взбредёт. Но Никита это нашёл очень подозрительным.
Они пошли дальше. Вот и кладбищенские ворота. Перед тем как зайти, Никита остановился, перекрестился. Тоха последовал его примеру.
И они шагнули за ворота.
– Ух-ух-ух! – тут же заухал филин где-то над головой.
– А почему мы на территорию кладбища заходим, если её сын – за кладбищем? – шёпотом спросил Тоха.
– Там по-другому не пройдёшь, – объяснил Никита. – Это за новым кладбищем, подальше.
От самого входа на несколько сотен метров вширь и вглубь тянулось старое кладбище. Про это Тоха знал – могилы были старые, памятники сохранились хорошо, а вот кресты не все. На родительские субботы здесь было меньше народу, чем на новом кладбище, многие приезжали издалека. Тохины дедушка и бабушка были похоронены здесь, в старой части, а вот для отца места рядом с ними не хватило.
Когда они с матерью приходили помянуть бабушку с дедушкой, у Тохи на душе было тихо и спокойно, как будто замшелая скамейка, столик, на который мать уже не разрешала облокотиться, огромная столетняя берёза прямо за оградкой умиротворяюще говорили: «Да, всё пройдёт, и мы умрём, и вы умрёте, а ваши дед с бабушкой далеко, но когда вы приходите, они вас видят, и благодарят за память, и любят вас».
Но когда Тоха стоял рядом с могилой отца в новой части кладбища, не было этого спокойствия. Было только чувство несправедливости. Горькое, свежее, словно это сейчас стоял он в тот страшный день и смотрел на происходящее – гроб, похороны, собравшийся народ, плачущую мать – как будто со стороны. То и дело его кто-то гладил по голове, подсовывал конфету или другую сладость, говорил: «На, помяни отца». А он не понимал, как конфетой, которая должна приносить радость, можно помянуть отца.
