Тоха улыбнулся воспоминанию. Он прошёл на кухню, завернул в кулёк горсть карамели, положил мёд в маленькую баночку и отправился на кладбище. Некоторые уже возвращались. Кто-то молчал, кто-то оживлённо переговаривался. Тоха сорвал пару цветов у дороги. Впереди он увидел отца Николая с семейством, догнал их.
– Привет! – улыбнулся отец Николай, увидев его. – Приходи завтра на праздничную службу! Поблагодарить надо за маму!
На кладбище они разошлись в разные стороны. Федин дедушка лежал в старой части кладбища, а Тохин отец – в новой. Федя угостил Тоху блинами и пирогом, а Тоха его – конфетами и мёдом.
На кладбище, обычно пустом, сегодня было многолюдно, оно выглядело пёстрым. Тут и там около могил стояли люди, трапезничали вместе с усопшими родными, вырывали траву вокруг посаженных на могилках цветов, зажигали свечки, воткнутые в землю. Кое-где лежали на памятниках конфеты. На отцовский Тоха положил два василька.
Он смотрел на овальное чёрно-белое фото отца, отец был такой молодой, улыбался и смотрел на сына по-доброму.
– Здравствуй, папа! – сказал Тоха. – Прости, что я к тебе давно не приходил. Но я тебя помню. Почти каждый день вспоминаю. Как ты там? Тебе, наверное, грустно на нас смотреть. Знаешь, я ведь чуть было недавно не вляпался. Но ты, наверное, и так всё с неба видел. Я думаю, ты мне тоже помог, даже уверен. Спасибо, папа! Я бы не хотел, чтобы ты думал про меня плохо.
У Тохи вдруг так потеплело на душе, что он понял: папа его услышал. Тоха ещё посидел немного на скамейке у могилы, повспоминал – как папа его кружил, как учил плавать, как они вместе картошку сажали: папа копает, а он, ещё маленький, ведёрко таскает за собой и по две картофелины в лунку кладёт. И мама рядом – подкладывает, где он не успевает. А однажды он увидел, как мама с папой целуются. Он гулял и ворвался, как вихрь, за лопаткой в избу. Мама засмущалась, а папа подозвал его и взял на руки. И был он тогда между ними, в серединке, самый счастливый.
Тоха улыбнулся, встал, провёл рукой по памятнику, как будто к папе прикоснулся.
– Пока, пап! Как мама выздоровеет, мы к тебе вместе придём. Ты знаешь, пап, она тебя любит, я это точно знаю. И всегда любила.
Тоха постоял ещё немного и направился к выходу. По пути увидел, что Федя и его семья ещё здесь. Но ему не хотелось сейчас ни с кем разговаривать – и он пошёл с кладбища один.
После разговора с отцом Тоха точно решил, что сходит на службу. На следующий день он проснулся пораньше, почистил зубы, смочил водой взъерошенные волосы, причесался, надел нарядную рубашку. Взглянул на иконы в углу – для решимости – и пошёл.
Он удивился, увидев много детей возле церкви, многих он не знал, видно, приехали с родителями в гости на родину на престольный праздник. Возле ворот стояло с десяток машин и куча велосипедов – кто-то приехал из соседних деревень.
Перед входом в церковь стояли две молодые берёзки в кадках.
Тоха осторожно зашёл внутрь церкви вслед за другими. Он не знал, что делать и как себя вести, и решил смотреть на других. Он встал в притворе, чтобы быть не на виду. Отец Николай обходил храм с кадилом. Запахло ладаном.
Что-то необычное Тоха ощутил под ногами. Он присмотрелся. Скошенная трава и берёзовый лист? Неужели так бывает? А запах-то какой от них шёл!
Через толпу Тоха увидел Федю, но пробираться к нему не стал.
Половину службы Тоха стоял, переминаясь с ноги на ногу и весь измучившись. «А люди стоят – и ничего, некоторые даже не шелохнутся. Как так? – удивлялся Тоха. – И дети даже младше меня есть, а не пищат». Большинство детей были на улице. Из-за двери доносились их звонкие голоса.
Он оглянулся: скамейки заняты старушками. Тогда Тоха решил поиграть в «замри». Он застыл, расслабился – и стало легче.
Слов службы с непривычки он не мог разобрать, только когда отец Николай повторял много раз: «Господи, помилуй», – он пытался молиться о маме.
Потом на него напала зевота. Он смотрел украдкой по сторонам: никто не зевает! А у него рот не закрывался. Что такое? Ему было немножко стыдно, и он старался зевать с закрытым ртом.
Зевота отпустила – стало клонить в сон. Всё, что он слышал, звучало монотонно и непонятно, глаза сами собой закрывались, и он даже пару раз клюнул носом. Покосился – вроде никто не заметил.
Тогда, чтобы не уснуть, Тоха решил рассматривать иконы. Иконостас был деревянный, резной. Лица у святых изображались светло-коричневыми. Все они были в длинных тёмных одеяниях. Тут запели «Верую…» Не певчие, а люди в храме! «Как они помнят наизусть такую длинную молитву?» – думал Тоха. Теперь он чувствовал себя совсем неуютно – ведь он-то не знал её. Он взглянул вверх – и сейчас лики святых ему показались совсем светлыми, почти светящимися. Даже складки одежды стали ярче и светлее. Он посмотрел на людей в храме – и тут он всех увидел по-другому: люди были добрые, улыбчивые, красивые. Внутри красивые, как будто светились!
В конце службы стоять было легче. Он вдыхал запах трав и слушал этот странный церковный язык – непонятный и понятный одновременно.
