– Все это очень странно, – сказал он, возясь с чашками. – Я бы сказал, что феноменально. Видите ли, те шимпанзе, были предназначены для лаборатории Колумбийского университета. Они были абсолютно стерильны. Мы своей репутацией дорожим и не могли поставить им больных животных. Это было бы скандалом, понимаете? Большими неприятностями, тем более, что мы определенную часть исследований делаем под них. Соответственно и финансирование работ ведется по этой линии. Понимаете?
Его слова жестоко диссонировали с его внешностью: низким лбом и маленькими глазками, прячущимися под бровями. Я слушал его и потягивал едва теплый чай. Врать тоже надо уметь. Не задумываясь. Не отводя глаза в сторону. Иначе это будет не вранье, а так, ерунда. Глупость, которую собеседник легко раскусит.
«Мы дорожим нашей репутацией», «финансирование ведется по этой линии». Папаша маленького негодяя Джоши, вешал мне лапшу на уши, излагая факты, которые я и так знал или мог узнать. По большому счету мне было плевать на все его ужимки. Другое дело факты: девятнадцать дохлых мартышек и испорченные туфли.
– … понимаете? – он постоянно спрашивал меня. Из его туманных объяснений я не вынес абсолютно ничего. Поэтому спросил о том, о чем прочел в отчете военных вчера перед сном.
– Скажите, мистер Левенс. Наши медики причиной смерти указали вирусную инфекцию. Там, на второй странице, – он рассеяно перевернул лист отчета, – вы знаете, о чем может идти речь?
Он пристально смотрел в бумаги. Мочки ушей покраснели. Он кинул на меня умоляющий взгляд и пожал плечами.
В моем кармане завибрировал телефон. Черт, черт. Я извинился перед доктором и поднес трубку к уху.
– Макс! Слушай. Короче, педерасты выкидывают того чувака из бара. А на следующий день…
– Простите, господин старший инспектор, я беседую с доктором Левенсом.
– С доктором?
Было слышно, как наша окаменелость, раз уж я разговариваю с доктором, требует, чтобы я спросил, что может колоть в боку.
– Вот так! Буравчиком!
– Тише, Моз. Он болтает с тем Левенсом, о котором ты говорил.
На часах без трех минут два, а мои шефы уже накачались белым (потому что накачиваться темным, его величество предпочитал вечером). Судя по голосам, в каждом сидело около полупинты.
– Мы тут сидим у Пепе и мозгуем, сечешь Макс?
Они там сидели и мозговали, ясень-трясень. Где еще сидеть и мозговать когда небо сошло с ума, как не у Пепе? Сидеть с бутылкой джина в обнимку.
– Что ты молчишь? – старший инспектор был сегодня в настроении. – Закончишь, подгребай, мы были у перевозчика, там такая киска в приемной, закачаешься!
Я представил всех кисок Эдварда Мишеля оптом, одна из тех которых я видел, была косая на один глаз. Она была объемнее его Риты, эта молочная ферма. Никаких впадин, только округлости! Джомолунгмы! Пики Коммунизма! Левый глазик косил, что по представлению моего толстомордого друга – два глаза развернутые под непредсказуемыми углами, как у хамелеона. У этой крокодилицы было стробоскопическое зрение. Она видела объемную реальность в плоских изображениях. Ей повезло. Модель позволяющая работать, не отрываясь от чтения женского романа. Весьма разумно для персонала больниц и карманников.
Я промычал что-то неопределенное и положил трубку. Левенс продолжал рассматривать отчет.
– Это невероятно! – сказал он. – Абсолютно стерильный материал.
Он делал паузы между словами и страдальчески глядел на меня. Будто в них, этих паузах, было скрыто нечто, что я должен был понять. По лицу его гулял румянец. С таким кровообращением благоверный словоохотливой цыпочки едва ли дожил бы до тех пасхальных кроликов и стаканов поссета, которые планировал в тихой старости.
– Вот вы говорите стерильный, мистер Левенс. Как вы можете объяснить….
– Никак, – он прервал меня, издав звук свиньи проглотившей вилок капусты.
– Хорошо. Тогда давайте остановимся на самом вирусе, – я поражался своему упорству. – Я, как вы понимаете, совершенно не разбираюсь в этом, но отметил одну странность. Согласно отчета…
Сделав паузу, зачитал:
– Иммунная реакция на заражение не выявлена. В крови материала выявлено повышенное содержание метаболитов генетически не соответствующих выделенной культуре вируса. Так же как не соответствующих зараженным образцам.
– Бред тут написан, – произнес Левенс. – просто бред.
– Я не понимаю. Когда вирус попадает в кровь, организм с ним борется, правильно?
– В общем и целом да. Но есть исключения, – он внимательно смотрел на меня. Чай доктора давно остыл, он не сделал из чашки ни глотка.
– Не будем их касаться. Если организм с ним борется, в крови должны быть какие то вещества, – тут я полз на скользкой почве. – Остатки чего-то. Я не знаю, что-нибудь в крови. Мне так объяснили. Печень и спинной мозг вырабатывают какие-то бактерии. Они поедают вирус.
– Т-лимфоциты. Не бактерии, – уточнил он. – Они разрушают инфицированные клетки. Но это упрощенно.
– Пусть будут лимфоциты. Я в этом не разбираюсь. Одно странно, в крови ваших обезьян они не содержатся, их просто нет, доктор.
Левенс пожал плечами, пытаясь скрыть волнение. Его выдавали пальцы, он нервно крутил ручку.
