– Значит иммунной реакции не было, – предположил он. – Вам трудно понять. Вирусы мутируют, а сейчас еще и создаются искусственным путем, для производства лекарств, предположим. Многие лаборатории имеют допуск к подобным исследованиям. А что нашли вместо титров ЭйТи?
– В этом то и дело, мистер Левенс. В крови ваших мартышек обнаружены следы фенилэтиламина. Мы называем его «Голубая мистика». Не самое приятное известие, не правда ли? – я выложил на стол последнюю страницу отчета. – Концентрация микроскопическая. Причем возможность внесения его извне, наши эксперты отвергают. Никаких иньекций ни питья, ни пищи. Ни в желудке, ни в легких следов нет. Только в крови. Странно, правда?
Он съежился. Ручка в его пальцах остановилась. Левенс смотрел перед собой и сопел. Затем он поднял глаза на меня и выдавил.
– Я не понимаю.
Я не понимаю. Просто отлично. Дождь по-прежнему лил, когда я топал к воротам исследовательского центра. Если бы отчет не исключил возможность появления в крови мартышек дури от укола или с пищей, то я бы сейчас не ломал голову, да и вообще бы не ломал голову над этим странным случаем. Тогда все было бы просто. Подобную экзотику как транспортировка наркоты в крови животных еще можно было понять и отфутболить дело в легавку. Соммерс был бы на седьмом небе. А Левенса приняли бы прямо в кабинете, не дав переодеться. Странно, что бобби не задали тех же вопросов, что и я. Хотя, они никогда не дочитывают экспертных отчетов до конца, засыпают на оглавлении. Дури было мало, и появилась она прямо в крови из ниоткуда. Материализовалась, чтобы я мог бегать под дождем в раскисшей обуви, проклиная вирусы, обезьян и Мобу, заседавшего у Пепе. Я прошел через будочку охраны, сделав гроссмейстеру со спортивной страницей козью рожу.
***
– Еще немного, Макс, и все что ты хочешь нам сказать, мы прочли бы в вечерних газетах. – Мастодонт с аппетитом пылесосил харч, способный прожечь дыру в бетоне. Он напоминал довольного муравьеда раскопавшего термитник. Ложка мелькала, уменьшая гору источающих огонь бобов. Стоило признать, что в Эдварде Мишеле скоропалительно умер землекоп. Это было его настоящим призванием, а вовсе не расследования. Вот если он был жив, если бы он был жив, этот усталый человек с пятнами пота под мышками то для рытья котлована достаточно было: двух ведер хавки, Мобы, и пары столовых ложек (одну про запас).
Но мир несовершенен и всегда повернут к нам твердокаменной задницей. Мы мним себя принцами под красными парусами, а на поверку оказываемся потертыми горемыками с язвой и неустроенной жизнью. И самое печально то, что каждый, каждый на этой планете занимается тем, к чему у него не лежит душа.
– Твой ход, Мозес! – сохлый Рубинштейн парил над доской, рассматривая выпавший дуплет. До победы ему осталась лишь пара камней. В углу отмечала какой-то праздник шумная компания студентов. Их время тонуло в клубах табачного дыма. Они беззаботно кутили, молодые и веселые. Девушки смеялись. Мне хотелось пересесть к ним, хлопнуть кого-нибудь по плечу и сказать глупость. Вместо этого я потягивал свое пиво, наблюдая, как его величество ест.
Сгребаемый рубон жил жизнью падающих звезд. Короткой и яркой. Чвак! Хрым! И он проваливался в огнеупорный желудок. Пепе смотрел на меня из полутьмы, царящей за стойкой. Единственная икона, портрет Ее Величества, драпированный в унылый Юнион Джек, смотрела на редкую макушку кариесного монархиста. Пепе меня недолюбливал и считал подозрительным русским. Анархистом может быть. По его мнению, только они глушат пиво, а не джин. Ведь пиво было намного дешевле. Ему казалось, что вот прямо сейчас, за этим столом, эти ср. ные русские его нагло обирают, беспардонно шарясь по карманам. Это обстоятельство делало жизнь невыносимой.
– Так что там наворковал, твой доктор? – старший инспектор притормозил, чтобы утолить жажду джином.
– Ревнует меня к жене, – ответил я, припомнив глаза Ричарда Левенса, в тот момент, когда я откланивался, передав приветы Конкордии и его спиногрызу. Что-то в них было. Но что? Ревность? Странное чувство. Я понимал, что упустил какую-то важную деталь. Еле заметную, как пылинка в луче света.
– Шутишь? – задребезжал толстяк, промокнув губы салфеткой, – Тебе нужно серьезнее относится к делам, Макс. Вот возьми, к примеру, Мозеса, он с утра уже успел раскрутить это дело наполовину. Скажи, Моз?
Инспектор Рубинштейн в который раз принял вид выжившего в процессе эволюции трилобита. То есть сдвинул брови и надулся.
– Твой ход, Эдвард.
– Что он там тебе напел, этот доктор? – мистер Мобалеку величественно бросил кости. Выпала единица и двойка.
Я хлебнул пиво, и лениво пересказал состоявшийся разговор. К концу рассказа старший инспектор оживился.
– «Мистика»? Я же говорил, что дело пахнет, не так ли? А ты сомневался!
Я и не сомневался, просто дочитал отчет. Единственный кто это сделал.
– Следы «Голубой мистики»? – проскрипела развалина. Он привел усы в походное положение, будто это помогало ему лучше воспринимать информацию.
