Всё это, само собой разумеется, тщательно скрывали от Маленького Билли, что, впрочем, было нетрудно; он никогда ни о чём не спрашивал и почти всё время молчал. Когда он в первый раз поднялся и его перенесли в мастерскую, он попросил показать ему его картину «Девушка с кувшином»; долго смотрел на неё, потом пожал плечами и засмеялся жалким смехом, мучительным для слуха, смехом старого человека с охладевшими чувствами, – так смеются, чтобы не разрыдаться! Затем он посмотрел на свою мать и сестру и, казалось, впервые заметил на их лицах печальные следы пережитого горя и тревоги.
Как во сне, ему чудилось, будто в течение многих лет он был сумасшедшим, беспрерывно находился в ужасном, безвыходном отчаянии и вот, наконец, бедный его рассудок вернулся к нему, а с ним и жестокие угрызения совести и воспоминания о терпеливой любви и ласке, которыми его окружали – так много лет – его милая сестра, дорогая, многострадальная мать! Что же произошло? Отчего они так изменились?
И, обняв их своими слабыми руками, он заплакал горько и безнадёжно. Он плакал долго.
Наконец рыданья его утихли, он выплакался и заснул.
Но, проснувшись, он понял, что в нём произошла печальная перемена: способность любить не вернулась к нему вместе с рассудком, осталась где-то в прошлом; ему показалось, что он утерял её навсегда, безвозвратно, он больше не любил ни мать, ни сестру, не любил даже Трильби! В его душе, там, где когда-то жила любовь, образовалась теперь брешь, пустота, холод…
Воистину, если Трильби и сама много выстрадала, то всё же была невольной причиной мучительных страданий. Бедная миссис Багот в глубине сердца не могла ей этого простить.
Я чувствую, что мой затянувшийся рассказ о болезни Билли становится слишком печальным, пора его сократить.
С наступлением тёплой погоды, когда здоровье его немного окрепло, мастерская опять оживилась. Кровати миссис Багот и её дочери перенесли в другую, незанятую, мастерскую этажом выше; Билли стали навещать друзья, всячески старавшиеся услужить чем-нибудь ему и его семье. Что же касается до Таффи и Лэрда, то они уже давно стали для миссис Багот чем-то вроде костылей, их бесценное внимание помогло ей держаться на ногах и устоять под градом обрушившихся на неё несчастий. Кроме того, своего любимого ученика ежедневно навещал Каррель и тем радовал сердце миссис Багот. Приходили Дюрьен, Карнеги, Петроликоконоз, Винсент, Антони, Лорример, Додор и Зузу. Миссис Багот нашла последних двух совершенно неотразимыми, особенно когда узнала, что, несмотря на их не внушающую доверия внешность, они настоящие джентльмены по происхождению. Они действительно показали себя с самой лучшей стороны, и, хотя были полной противоположностью Билли во всех отношениях, она испытывала к ним почти материнскую нежность и давала им наивные добрые советы, – они проглатывали их с умилением и даже забывали при этом перемигнуться друг с другом. Они помогали миссис Багот разматывать шерсть и слушали псалмы мисс Багот, воздевая очи к небу, как люди, которые и воды не замутят, в то время как на самом деле готовы вот-вот выкинуть какую-нибудь проказу.
Хорошо быть солдатом-сердцеедом! Покорять женские сердца и очаровывать старух и молодых, простых и знатных дам (за исключением, может быть, тех, у которых дочери на выданье), словом, тех представительниц прекрасного пола, кто принимает дерзкие ухаживания за проявления искреннего чувства.
Действительно, сколько хороших женщин, с той самой поры, как создан мир, охотно попадались на удочку этим бравым, весёлым, нагловатым молодчикам, бедным, как церковные крысы (что очень трогательно), храбрецам, жизнь которых, как нам кажется, подвергается опасности на каждом шагу даже в наиспокойнейшие времена. Впрочем, увлекались ими и некоторые дурные женщины, такие, за которых, кстати, самые лучшие и умные из нас подчас готовы жизнь отдать!
В самом деле, всего этого достаточно и даже с избытком! Билли с трудом верилось, что сии воспитанные, сдержанные и деликатные сыны Марса его друзья Додор и Зузу – те самые лихие удальцы, которые развлекали – да ещё как! – публику на крыше омнибуса, когда они возвращались из Сен-Клу. И он восхищался ещё одним их качеством или пороком – лицемерием!
