Бисмарк протянул руку и пощупал черную ступню, висевшую у Менга на шее.
– А не эту ли черную сволочь я на той неделе обслужил фунтом брюссельской капусты?
Менг не сдержался от подавленного смешка. Голову Бисмарка он отпустил.
– Наглый ты малахольный, что уж тут! – До него доносился рев толп, ожидавших его прибытья в Пиккадилли-Гарденз.
– Вали давай. – Приложив носовой платок к крови, струившейся по лицу, Бисмарк широко ему подмигнул. – Тебе же нравится. Я твой матушке, блядь, то же самое говорил.
– Выблядок, – добродушно выразился Менг, разворачиваясь прочь.
Густой плюмаж пурпурных перьев у него над головой качался во все стороны.
– Чую восходящего змея. – Внезапно, как паденье дождя, Менг потерял всякий интерес к лавочнику. – Пойду-ка я поебу негритосов.
– Дамы и господа. – Менг описал круг по сцене и поклонился ликующим толпам. – Негритосы жрут собачью еду, когда им говна пирога!
Баритон его был густо соблазнителен – теплый шоколад и темные ликеры, смесь коварного любовника.
Одобрительный гром этнического облегченья дунул феном на качкий начес получеловека. Воя на языках, Север Англии вскочил на ноги.
От черепа Менга отскочили двенадцать пивных банок и бутылка ямайского «Плантаторского» рома. Не все в толпе разделяли его ксенофобию.
– Ходил на прошлой неделе на свадьбу к этому зайке из джунглей… – продолжал он, нимало не смущаясь, меж тем как публика гомонила сильней. – Так вот, у них свадебный пирог был из говна, – рассмеялся он, – зато на счастливую пару мухи не садились!
Пиккадилли-Гарденз наполнились еще одним катартическим громом.
– Слышите, как стонет этот ЗМЕЙ.
Он схватился за свой толстый хуй весь в венах и дал автоматную очередь изобильной спермы по первым рядам.
– Ползучий Царьзмей.
Узловатая фигура Менга, пахнущая рыбьим жиром и дешевым одеколоном, неуклюже двинулась вперед. Пав на карачки, прозмеившись задом по доскам, он оставил за собою долгий след зверской сепии. Мускулистый хер свой он подъял.
– Ярд змеиного укуса.
Импровизированную сцену украшали парафиновые лампы «Тилли» и усушенные головы. Некоторые торчали на вайдовых пьедесталах. Иные свисали рядами с просцениума. Постукивали кости.
– Как же вам повезло.
Он накинулся на мулата, который колченого проковылял на сцену. Не успел тот обнажить оружье, как получеловек сжал на нем свою песью хватку. Под карусель разъединяющейся кости по садам разнеслась парящая нота высокого скорбного клаксона, означив тем самым убытье первой жизни того дня.
– Вам не слышно моего сердца?
Для пущего эффекту Менг загнул безжизненного черного у себя на приподнятом колене и мелодраматично осклабился роям мельтешащих зрителей; юбка его была провокационно поддернута на виляющих бедрах.
– Мальчики и девочки, – объявил он, – Элвис покинул театр.
Он горел. Ебаные негритосы. Черная мразь. Прямоходящие бурые размазанные человечьи экскременты. Напалмом Африку, вот его мечта. Боже спаси ебучек, если врач говорит, что у меня рак. Я гвоздями приколочу их ебаные черные, блядь, крайние плоти ко всем стойкам соцстраха в Англии. Джек-сити, ебать мою жопу.
– Вы ж понимаете, о чем я, ё? – передразнил он.
Он уронил тело мулата. На Менге задержалось больше говна, чем на ебаном Скиппи. Он встряхнулся. Как обычно, он ненавидел мартышечью массу, что расстилалась, пялясь, пред ним.
И себя ненавидел за то, что позволил этому дешевому балагану случиться. Но в него запрограммирована дурная кровь. Когда доктор Менгеле хирургически разъединил их с братом-близнецом, дурная кровь протекла из разреза на его изуродованном теле и нахлынула на его брата Экера, как зловонная речная волна.
Чересчур.
Навсегда мутант – никогда не человек.
– Сегодня утром погибло шестеро солдат, – раздраженно припомнил он. В скверный день он чувствовал себя глупым собеседником в извращенной телеигре. – Они впоролись в дерево, блядь. Ирландскую республиканскую армию обвинили в том, что она его посадила.
Вскоре-Мертвые, ожидавшие в сетчатых загонах в глубине сцены, нетерпеливо переминались. Держа вялые свои лезвия, как любовники в ожиданье, они порой перешептывались, ободряя друг друга, а за ними присматривала вооруженная стража, которая обменивалась хитрыми усмешками.
Рыща по сцене в ожиданье следующего соперника, смердя так, что окрашивало небеса, Менг садился на шпагат. Голос его перекатывался через массу.
– Идет этот темножопый по Харлему, и тут натыкается на лампу, та лежит в куче говна. Он ее трет, появляется джинн. «Выполню одно твое истинное желанье», – громогласно объявляет он.
«Чувак, да это зашибись ништяк! – восклицает черномазый. – Давай мне такой хер, чтоб до земли доставал».
И джинн отрезал ему ноги.
