– Пошли как-то Бетти с Растусом, – напряглась бычья шея Менга, – на кукурузное поле за сарай поебаться да по-собачьи посношаться. Весь день лило, как из горшка ссак, и вся земля там невъебенно отсырела, а голожопые негритосы елозят по ней, как угри в брачную ночь.
Тут Растус голову подымает: «Слышь, милка, у меня хуй в тебе или в грязи?»
Бетти пощупала и отвечает: «Дак в грязи ж, дорогуша».
«Ну так сунь его в себя обратно», – вздыхает Растус.
Все у них опять, вроде, нормально, но у Растуса снова сомненья возникли.
«Слышь, милка, в тебе или в грязи?»
«Да что ты, Растус, во мне, во мне», – воркует довольная Бетти.
«Так сунь его обратно в грязь, блядь!»
Неожиданно получеловек кинулся назад спиной вперед. Схватил НефтеШкура за талию и повалил его ниц. Юноша ткнулся головою Менгу в промежность, и крик его прервался – из него паденьем вышибло весь дух. Менг вкопался пальцами юноше в ногу. Всю грудь ему заплескало холодной жидкостью.
– Одна баба средних лет, волосы голубым выполосканы, решила, что пора провериться у лучшего консультанта…
Губы Менга разъехались.
– Консультант проверил ее всю с макушки до пят. Вынул мандоскоп свой и внутри хорошенько все осмотрел. А закончив, говорит: «Мадам, вам отрадно будет знать, что такой чистой пизды я еще ни у кого не видел».
«А какой же, блядь, ей быть-то еще? – сердито отвечает тетка. – Небось ко мне трижды в неделю негритос ходит ее чистить».
Рука Менга скользнула вниз по ноге НефтеШкура и остановилась у его сапога. Он яростно дернул, и миг спустя из мальчонки вырвался испуганный вяк.
Менг сдернул с юноши стопу.
– Два упыря эти, ну, знаете – черные ублюдки-говнососы такие, с глубокого юга на ‘Сиппи, ищут бабу себе, по-собачьи оприходовать, аж не можется им, а бабы все нету и нету. Едут по сельской дороге такой, вдруг видят – свинья. Один негритос из машины выпрыгивает, свинью хвать – и на сиденье рядом.
Пыхтят себе дальше в своем «форде» 69 года, тут вдруг позади – полицейская сирена. Они глядь в зеркальце – точно, синеглазка за ними гонит. Ну, они на обочину съехали, а чтоб за кражу свиньи не замели, а ее саму одеялом накрыли.
Подходит патрульный к ним: «Вы что это, зайки джунглёвые, тут, блядь, удумали?»
«Да ничё, вот телку себе ищем, которая не прочь», – вякает один негритос.
Тут свинья из одеяла высовывается.
Легавый на нее смотрит, грустно так качает головой и говорит: «Дамочка, вы можете мне сказать, что такая приличная южная девушка делает с двумя этими сраными негритосами?»
Она была розовой и обшарпанной, как старая фарфоровая куколка, с кожаными ремешками и стальными пряжками. Менг воззрился на искусственную ногу в руках.
– Как! – воскликнул он. – Только не это – еще один ебнутый шыз… ебать мой клок! Что ни ятый выходной, так наш сходнячок все больше напоминает Олимпиаду паралитиков!
НефтеШкур расхохотался.
– Будешь знать, что за никчемный ты дрочила. – Он помахал культяпкой перед носом Менга. – Пососи, недоумок. – Толпа издала массовый фырчок.
Менг пулей подскочил и кинулся на него, затащив его себе под корпус. НефтеШкур сопротивлялся, елозя всем телом. Первыми его покинули три пальца на боевой руке. Менг уравновесил кинжал.
Лезвие ввел он точно. Оно вошло прямо под глаз НефтеШкура и подковырнулось вверх. Вот глаз выскочил, и Менг заглотил его в один злорадный присест.
– Глаз-два, кэп. – Никогда не упуская банального ответного удара, получеловек кивнул публике. Те снова ликовали. Затем он наехал челюстью на лицо юноши и оторвал ему голову. Челюсти работали и щелкали. Из пасти его изрыгались ленты плоти и щепки костей. Он намеревался сделать из юноши печеньку «Соленая палочка».
Менг трудился так десять минут – расчленял тело и украшал его частями сцену. Что-то прибавлял и от других трупов, разделывая их, как большие комья хлебного теста, сооружал зловещую паутину узора из останков.
– Кто ты, где стоишь – вот что важно… – заорал он публике, размашисто прохаживаясь по сцене, как угорь.
Он развесил свежие внутренности между лампами «Тилли» и задрапировал задник пластами каплющей плоти, затем зажарил на пылающих бунзенах кости с мясом. В кровавом месиве посверкивала сотня распяленных и аппетитных розовых клиторов. Ни один соперник не приближался к одержимому получеловеку, пока тот паучьи ползал в потрескивающих останках мальчишки, тасуя части этой живой картины своею мелющею челюстью. Сквозь красный отлив, перемешанный и перетряхнутый с паутинкой кровавых пузырьков, публика наблюдала, как шаткую адскую форму свою приобретает человечья скульптура Менга.
– Один становится двумя, два становится тремя, а из третьего выходит один в виде четвертого. – Менг нетвердо поднялся, встав на свою гордость.
– Хирур-гиии-йяаа-негритооооосов! – Его фальцет звучал, как у Имы Сумак после тяжкой ночи перепоя. С чваком, насвистывая «Женевьеву», он выдернул из своей икры ножницы. Схватился за одинокий микрофон и повис на нем, выбившись из сил. По крови, покрывавшей все его волосатое тело, струился пот.
