Хуй мой могуче тщился в жаркой катавасьи паучихи и тем набивал ей утробу наслажденьем. («Лабиа Мажора – проход, большая часть манды. Лабиа Минора – те губки снутри, а сама дыра зовется преддверьем влагалища, ты ето знал?») Пока я ебся, мое
–
Она молится, задравши колена.
Затем в объятья мне прикатилася Джесси, ее согласные уста прижали к моим незамедлительный восторг. Блевоты отравы вымочили нас насквозь – а также ажьотаж самой что ни есть вгоняющей в унынье природы, как естьлиб подавали его кульминирующие обезианы, слетел фльбустьерно с паучьего нёба. Я ощутил сие своею кожею – и пал в слезах от выразимой радости в Джесси. И вновь Джесси мне дозволила узреть тайный ея лик.
Кто, как говорят, может себе позволить нерядовой восторг?
Полувлюбившися в Успокоительную Смерть, вся длина моего меррипенова жезла расколола чащобу курчавящихся влас, и Джесси алчно сомкнулась на нем, всосавши меня в оконечность своего крупа. Я был глубок и похоронен в епицентре всего живого, любил ее вечно, вновь прожимая свой
Магья анальна.
Колдовство анального прохода есть источник силы, а сила есть муж, ставший мифом!
Я представляю своего лорда, Хоррора.
– Мне и впрямь известно твое Магическое имя. – Ползопитаемый глас паучьего ка воздушно порхнул сквозь меня.
– И мало же добра оно тебе принесет, – ответствовал я ныне обнадеживающе, примеряючи к жезлу своему ритм, что подходил всем вовлеченным сторонам. Чорное дыханье и соленые мяса, а тако-же тягостное биенье альтов аккомпанировало стильной нашей любови. – Заверни-ка мне. – Невзирая на крепость решенья, я выкрикнул: – Твое время кончилось, настало мое, – птица хула-хула и верблюд унга-вунга при сем густы были во гласе моем. – Не сдерживай нас.
Анус, в коий я страстно окунулся, казалось, вдруг весь осклабился напрочь (Иуда – вот чума мира), и естественные влажные шлепки честной любови сменилися рыком и срежещеньем, я ж как раз ощутил, как уста громадного рта начали смыкаться надо мной.
Пускай же паучиха воспользуется в удовольствье свое всею утонченностью своего пола, а муж будет мастурбировать, покуда не обогатит окрестные акры семенем своим.
Я пялился, насколько позволяла форма, в дыру, кою увеселил, и на красные песчаные часы, рябившие на спине ея, аки атласные складки флага со свастикою. Без упрежденья, не успели пых-драконьи зубья провидеть и куснуть, и удержать мужика моего, я вздел свой хуй на волю, прочь от ануса ея – коий кое-кем зовется Пенькою Моей Дамы, – а тот брызжал свободным выпуском моего златого гноя, и я отчет ливо услыхал сердитый стук и скреж зубов, коим отказано во плоти.
Педипальпы поглаживали моего мужика в усилье завлечь меня обратно. После некоего блаженства я соблаговолил и ввел кончик щупальца в генитальную пору Угольно-Чорной Дамы, а дланью своею пальпировал зад ея в симбиозе. Ни
– Люди слишком легко толкуют об любови, – присоветовал я. Без стыда обожал я Джесси, отмечаючи ея как себе ровню.
Быть может, со временем, в глубинах и искренности ея чувств ко мне она докажет и большее.
– Слишком уж легко, – зияющий лик Джесси возник предо мной столь сладко и омыто потом, тако-же сияя похотями. – А еще больше так, когда любовь их не соответствует. Нет большего разочарованья, нежели малый надрез, в особенности – в том месте, что ты недавно показал мне.
Рывок моего любовного дыма взревел из нея, и кач паучьих ног потщился вознестись над нами. Я ухватил ея широкие чресла и привлек их к себе, полною горстью, и взломал весь ея пиетет, как поступил бы с мышкующими совами и низкородными птицами.
– Фортуна светит мне в любви, что я к тебе питаю, – сказал я, перекатывая свои слова. – Могу ль я сообщить тебе имя свое?
– Нет, блядь, чтоб заместить им мое, – не можешь. – Она напучила носик и глянула на меня, точно считывая мое расположенье. Безупречными ея манерами и чистыми помыслами следовало восхищаться, и я усердно лавировал перстом там, где удлиненные яичники ея соединялись с маткою.
– Как тебе угодно. Дрожь обуяла меня, когда настойчивый язычок Силвии Плат взлакал где-то ниже на теле моем. Она была Союзным Джеком, вздернутым в моей крови.
– Мое Легкое.
