– Мы можем до него добраться? – встревоженно спросил Там, позволив соскользнуть своему напускному безразличью.
– Не можем, – парировал Хоррор. – Разве вы не видели – океан прорвался и поглотил его?
– Еще одна иллюзия?
– Не моих рук дело, – ответил Хоррор на фоне статики. Там наконец вынул меч и острием его лениво указал на вазу с корично-красными яблоками.
– Не то чтоб меня это тревожило, – продолжал говорить Максимум Хоррор. Он потряс своим сангвиническим мозгом. – Меня поддерживает ненависть. Я креплюсь своею ненавистию. Я не желаю слышать никаких извинений еврея, – исступленно провозгласил он. – Они – лишь дерьмо под моими подошвами. Сколько экскрементов. В равной мере смешанных с блевотой и ебаниной. Печи я бы хоть завтра зажег, можете не переживать.
– Вы бы позволили кому-нибудь из них вскарабкаться на свою дочь и распялить ее?
– Ебать вашу мать?
Лорд Хоррор тряхнул своим огромным гребнем. Пальцы его протанцевали по золотому перстню в форме тошноты.
– Преступленья супротив общества? Не смешите меня. Вы видели, как живут девять десятых сего общества? Бесполезно и бесцельно. Большинство людей немногим лучше роботов; пусть же сдохнут. Совесть? Опиат масс; по ней редко поступают. Христианский нарост. Состраданье? Своекорыстье, банальная эмоцья, опасный вирус. Концентрацьонные лагеря? Пример подражанья для грядущего. Лагеря уничтоженья?
Евреи? – Голова Хоррора начала вжиматься в шею. – Ниже животных. Расовые дегенераты, весьма далекье от человечества. Отдельный биологический вид из клоак Времени; слизь с бойни жизни.
Голос Хоррора затихал, и вскоре Фютюр Там мог расслышать только сердитое приглушенное ворчанье. Английский лорд, казалось, исчезал внутрь собственного тела. Вскоре Там видел уже лишь жестко-рыжие клочки его волос, спадавшие на воротник, словно кляксы расплескавшейся крови.
– Б-же, мое лицо меня покинуло! – вскричал молодой еврей, в мрачной завороженности пялясь на то, как левая щека его сползает по его же подбородку вниз. Казалось, целую вечность он глядел, как она падает, пока белая плоть праздно не шлепнулась на влажную мостовую у его ног. Внезапно он оказался владельцем еще одного рта – тот возник под углом к первоначальному. Рта холодного и жестокого, что изрыгал кровь, как воду из пожарного шланга.
Пред ним высилась густая черная тень.
Из тени метнулась бритва с перламутровой рукоятью в хватке черной эктоплазмы и вспорола его поперек; и с лезвия ее взвихрились симпатичным латриатом частички волос и кости. Бритва отсекла спинной мозг от черепных нервов еврея и резанула вниз, чтобы высвободить хрящи, соединяющие ребра с грудиной. Еще рывок – теперь вверх – вспорол череду мелких суставов ключицы. Послышался треск – с ним с еврея сдернули всю его грудь.
Молодой еврей прижал руку к открытой ране и выронил узелок на мостовую. Лежал он в одуренье. Пальто его распахнулось, и проливной дождь пятнал синеву его разорванной рубашки. Мимо проехал красный двухпалубный омнибус, обдав его водой. От влажного булыжника дороги подымался желтоватый туман. Это он заметил смутным мазком. А затем
Нежные пальцы принялись ощупывать его раскрытую грудь. Он слышал далекие щелчки – такие звуки испускает птица, клюя что-то на сгнившем дереве. Тщетно пытался разобрать он, кто или что макается в него, но серая морось пологом падала пред его взором. Звучали голоса, и с усилием, на которое ушло все его дыханье, кроме самого последнего вздоха, он повернул голову посмотреть, кто с ним рядом.
Под дождем из синагоги на углу Оксфорд-Гарденз и Лэдброук-Гроув выходила группа евреев из тридцати. Синагога Елиезера… гиганта-еврея, которого цари Персии отправили к Цезарю…
В толпе он не узнал никого – быть может, лишь ребе, который выступил вперед, вероятно – намереваясь вступиться за него. За спиною ребе барочная масса синагоги отбрасывала тень гораздо темнее той, что оседлала его.
Фигура неожиданно поднялась, и он увидел, что ее силуэт выдвинулся против ребе. Она изящно перескакивала с ноги на ногу, покачивая туловищем на манер змеи, и, похоже, что-то кричала. В дальнем гомоне толпы он не мог разобрать ничего. Пока силуэт от него удалялся, он различал, что это фигура мужчины. На человеке была рабочая блуза без воротничка, вся испятнанная сепией и заправленная в простые черные брюки. Голова была выбрита – за исключением пяти тугих кустиков ярко-рыжих волос, которые непристойно подскакивали на ветру.
