Тело Влада, в грубо сколоченном наспех гробу, вынесли на улицу и погрузили на телегу. Генри помог монахине сеть на её край, возница дёрнул вожжи. Кадеты, молча, не сговариваясь, следуя внутреннему порыву, выстроились в строй и, отдав честь, стояли, провожая траурную колесницу, пока она не скрылась из виду.
Долго ещё не смолкали пересуды по этому поводу. Генри уже мог говорить с ребятами об этом. Убедительные фразы выстраивались сама собой. Но находились и язвительные скептики, которые колкими замечаниями ранили его самолюбие. Он сам удивлялся, как легко парировал своим собеседникам и, в конце концов, смог растолковать им правила и порядки подлунного мира.
Две недели пролетели почти незаметно. Прошло волнение экзаменационной поры, все получили распределение. Полковник Малиновский вызвал Генри в свой кабинет. — Поздравляю вас с успешным окончанием. Я писал запрос в Академию и вчера получил ответ. Вот, прочтите сами, — полковник протянул Генри казённый пакет.
Генри вытащил оттуда письмо и быстро пробежал его глазами. Сухим, военным слогом там было написано, что за отличные успехи в обучении кадету Яровскому присвоено звание капрала королевских войск и в течении десяти дней он должен явится на занятия. Генри не скрывал своего восторга. Он козырнул, прищёлкнул каблуками и чётко, по-военному, сказал:
— Благодарю за доверие. Разрешите идти?
— Да, конечно. После окончания училища вам положен отпуск перед тем, как отправиться в Академию. Завтра, в моём доме, я даю бал в честь отличников учёбы. Вы в числе приглашённых гостей. Камилла хлопотала за вас и ждёт встречи. Я давно хотел спросить вас, Генри. Скажите, каковы ваши отношения. Дочь утверждает, что вы просто добрые друзья. А что вы скажете мне по этому поводу? — поотечески добро спросил полковник.
— Мы действительно, друзья. У вас прекрасная дочь, в наших отношениях, как мне кажется, присутствуют чувства как между братом и сестрой. Мы никогда не говорили о чём-то большем, — ответил Генри.
— Ну, что ж. Спасибо за честный ответ. Хотя, честно признаться, я был бы рад видеть вас в другом качестве, — лукаво улыбнулся Малиновский, — но вам, молодёжи, виднее. Можете идти.
Генри опять козырнул и вышел из кабинета.
Вечером следующего дня чарующие звуки вальса, доносящиеся из особняка полковника Малиновского, встречали пятерых отличников училища, одетых в парадную форму. Камилла стояла в дверях танцевального зала и улыбалась на встречу поднимающемуся по лестнице статному и красивому Генри Яровскому.
— Генри, как я рада нашей встрече! Я скучала без тебя, скорей, скорей пойдём танцевать, — она протянул Генри руку.
Генри поклонился и поцеловал её изящную ручку в атласной перчатке, улыбнулся и согнул свою руку в локте.
— Ах, оставьте, друг мой, свои церемонии для тех барышень, которые будут стараться овладеть вашим сердцем. Между друзьями, коими мы являемся, эти проявления романтичного джентльменства ни к чему, — притворно хмурясь, сказала Камилла и, рассмеявшись своим весёлым, похожим на звук серебряных колокольчиков, смехом потащила Генри за руку в круг танцующих пар, — скорей, скорей. Мне так нравится этот вальс, вы подоспели вовремя. Они закружились в танце, переполняемые радостью молодости и счастья. Несколько танцев они не расставались, пока раскрасневшаяся Камилла не взмолилась о пощаде.
— Ах, Генри, я страшно устала. Пощадите, давайте отдохнём. Мне так много надо спросить у вас, — сказала она, присев на диван, к которому Генри подвёл её, — ну расскажите, расскажите, как вы жили всё это время в свое серой, суровой казарме.
— Вы ошибаетесь, сударыня. Она кажется серой только в сравнении с блеском и роскошью вашего дома. Это вполне сносное место проживания, соответствующее военному распорядку.
— Да что вы. Когда-то, маленькой девочкой, я упросила отца показать мне, как живут его курсанты. Боже мой! Это было ужасно! Там так мрачно и безрадостно! Помню, как мне стало тоскливо и очень жаль мальчиков, которые там находились. Тогда в моей душе родилось очень уважительное чувство ко всем мужчинам, которые носят военную форму. Ведь это надо иметь большой внутренний стержень. Служить Отечеству, воевать, погибать и идти на это сознательно, с чувством долга. О, боже! Как бы я хотела, будь это в моей власти прекратить все войны! — тряхнула своей белокурой головкой Камилла и в её глазах появились слёзы.
— Я тоже хотел бы этого. Но что поделаешь, это нам не подвластно. Сколько существует мир, будут войны и гибель мужчин. Таков ход истории, но если мне придётся выбирать между кровавой бойней за справедливость и миром, я выберу борьбу за справедливость, — ответил Генри.
— Да-да, я понимаю. Но всё равно, это так печально и тяжело, — вздохнула Камилла и тут же, что было абсолютно в её стиле, тихо произнесла, — Генри, скажите мне, кто этот светловолосый кадет, который танцует с девушкой в розовом платье? Он такой душка!
Генри повернулся туда, куда Камилла указывала своим веером.
