— Вот я и подумал, закрыв себя защитной стеной, я никогда не узнаю, что за ней. Всё плохое принято называть судьбой, а всё хорошее — удачей. Давайте, мой добрый друг, призовём энергию удачи и покончим со страхами перед неизвестным. Я верю, неизбежное можно отвести, если не будешь его панически боятся.
Юлиан смотрел на своего ученика, который открылся сегодня с новой стороны. «Он так уверен в своих силах. Может, он прав, а я всё ещё считаю его желторотым юнцом? Кто знает, что созрело в его голове за это время».
Вошедшая Виола застала дорогих её сердцу мужчин в странном молчании. Она не слышала их разговора, но поняла, что он не был обычным для них. Видимо, они говорили о чём-то очень важном и вряд ли сошлись во мнениях, что тем более было странным. «Они всегда оставались довольными от своих бесед. Что же произошло сегодня?» удивилась Виола.
— Господа, я хочу пригласить вас к столу, обед накрыт, — тихо сказала она.
Юлиан, очнувшись от своих мыслей, стал что-то невнятно говорить о том, что ему-де некогда, много важных дел и откланялся, чем очень удивил Виолу. Доктор любил обедать у них, ведь кухарка дома Яровских готовила обеды лучше, чем во многих, известных своими изысканными кухнями, домах города. На том и расстались. Юлиан отправился домой, лелея надежду, что успеет расшифровать писание, как можно быстрее и вовремя. А Генри, сказав супруге что придёт через минуту, остался один, со своими мыслями. Видя тревогу в глазах Юлиана, он так и не решился рассказать учителю о сне, приснившимся ему накануне. Сначала он хотел разобраться сам, что за странное видение посетило его этой ночью.
Юлиан приехал в дом Генри за час до церемонии. Он был в страшном сметении, так и не удалось расшифровать ни одной главы из книги Шалтира. Словно заколдованные, строки не поддавались. Юлиан метался по своему кабинету из угла в угол и взывал ко всем святым, орал в небо, грозя кулаками этому бесчувственному космосу: «ну пощадите меня! Неужели я заслужил такое горе?! Мне плевать на мой статус, ради чего я буду жить дальше? Ведь я чувствую беду, чувствую, как дикий зверь и не могу найти спасения! За что? Почему вы так холодно жестоки?!». Но Вселенная молчала, став ещё более далёкой и безучастной к страданиям старого учёного. Не сомкнув глаз ни на минуту в эту ночь, измученный, он отправился к своему ученику, в надежде, может провидение дало знак хотя бы ему.
— Месье Генри в своём кабинете, — сообщил ему дворецкий, принимая плащ доктора.
Полутёмный кабинет, освещённый лишь пламенем камина, скрывал Генри, сидящего в кресле. Юлиан тихо подошёл к нему и заглянул через спинку. Лицо Генри, на которое падал отблеск тлеющих углей, было бледным, как никогда.
— Мальчик мой, вы нездоровы? — Юлиан поразился необычайной бледности и слезящимся глазам своего ученика, — что с вами?
Генри не отвечал. Он, не мигая смотрел на угли и, казалось, не слышал никого. Юлиан тихо сел в соседнее кресло, чувствуя, как ослабели его ноги. Его действия всколыхнули воздух и, подёрнувшиеся пеплом, угли вспыхнули чуть ярче, что вывело Генри из странного оцепенения. Он повернулся, встретился с доктором глазами и опять отвёл взгляд, уставившись на язычки пламени.
— Смотрите, дорогой дядя Юлиан, всего несколько минут назад здесь были чудесные сухие дрова, они так приятно пахли, — голос Генри был глухим и тихим, — а когда-то, эти дрова были великолепными деревьями, полными жизненных соков. Своими вершинами они уходили в небо, стараясь достать до облаков. Рождали ветки и листья весной, сбрасывали их осенью и засыпали зимой. Думаю, им казалось, ничто не может изменить ход их жизни. Но так не бывает. Холодное железо в руках обычного человека. Он был для них просто соседом под общей небесной крышей, а теперь, несколькими взмахами бесчувственного металла разрушил их бытие. И вот, эти величавые исполины уже превратились в кучку пепла, которое завтра развеет ветер. Короток век всех живущих, но так ли это страшно?
Юлиан молчал, его поразила последняя фраза Генри. «Я был прав? Ему дали знак?» спрашивал себя доктор.
— Молодой человек, вы пугаете меня таким мрачным настроением, что произошло?
