Лауге захихикал, увидев, как брат на мгновение опешил, а потом сам застыл, почувствовав, как что-то коснулось его волос. Это Гленда, увлёкшаяся бумажными бабочками, заразилась дурным примером и решила украсить голову Лауге. Он был не то чтобы против, но подумал, что с такими внезапностями рискует украсить собой клуб аритмиков. В лучшем случае. Взяв себя в руки, Лауге развернулся и кинул в проказливую хранительницу кривоватым журавликом, но Гленда увернулась, и птичка попала в Камиллу, которая пыталась вспомнить, как складывать лилии. В итоге недоделанная лилия достигла лба хранителя, но не того, и всё грозило перерасти в забрасывание друг друга бумажными фигурками, если бы старшие вовремя не вмешались и не напомнили, что тут ребёнок почти дремал.
Дикра скоро уснула. Сюзанна решила, что пора вернуться к делам, Гленда и близнецы собирались ей в этом помочь, они также забрали с собой поднос, ракетки и ножи. Камилла начала собирать то, что принесла — она решила вернуться к Эрланну, а попутно закинуть вещи на место. Жаль было, что Эрл не присоединился к веселью, но он снова закопался в какую-то книгу, заявив, что это может быть очень важно. Именно поэтому Камилла пришла одна, но надолго оставлять Эрла в покое она не собиралась.
— Так тихо стало, — заметила Ирмелин, всматриваясь в небо. Несмотря на весёлое щебетание птиц, повисло затишье — прекрасное, но предостерегающее. И небо заметно тяжелело, омрачалось.
— Да, гроза идёт, — согласился Эгиль. — Покой никогда не приходит просто так. Пора.
Ирма кивнула. Эгиль поднял на руки дремавшую Дикру, и они направились обратно в замок. Сначала надо было отнести малышку в её комнату. Ирмелин открыла дверь, пропуская хранителей, откинула покрывало. Эгиль осторожно положил Дикру на кровать, а Ирмелин заботливо прикрыла её и поцеловала в лоб перед уходом. Дети не должны были переживать такое. Никто не должен был.
Они отправились в комнату к Эгилю. Она была очень мрачной из-за тёмной мебели и вечно задёрнутых плотных штор. Словно хранитель специально окружал себя темнотой, которая неотрывно следовала по пятам, затягивала и не позволяла забыть о себе. Как страх. Иногда в виде тени, иногда — всепоглощающей тьмы.
Эгиль сбросил ботинки, залез на кровать и подозвал Ирмелин, похлопав рядом с собой. Она тоже села и угодила прямо в его объятия. Как всегда жадные и крепкие, хотя так сильно выражать привязанность Эгиль позволял себе только наедине. Он уткнулся лбом в плечо, а Ирма медленно перебирала тёмные волнистые пряди, вспоминая слова Дикры. Родители, да? Что-то в этом определённо было. Одновременно светлое и грустное.
— Ты тоже об этом подумала? — тихо спросил Эгиль.
— Да. Быть одной семьёй… Было бы чудесно. Конечно, мы и сейчас почти, но ведь и наше затишье закончится.
— Как думаешь, сколько ещё осталось?
— Не больше недели. Дальше это уже будет только мучительством. Я это чувствую.
Эгиль тихо и тяжело вздохнул. В такие моменты хотелось спросить себя: «Что было бы, если бы была возможность начать всё заново?» Да только ответ был известен, ведь всё это начиналось снова и снова уже столько поколений. И детали, конечно, менялись, но суть оставалась та же. И надо быть слишком наивными, чтобы верить в предопределение. Одной верой в судьбу проблемы никогда не решались.
Ирма почувствовала, как Эгиль вздрогнул, и обняла его крепче. Всем хранителям начали являться неизвестные воспоминания. Они могли быть странными, непонятными, грустными, светлыми… Или пугающими. Сценами чужой боли, наполненные криками, звуками истязаемой плоти и запахом крови, который, казалось, продолжал преследовать и в реальности. Надо быть безумным маньяком, чтобы не испугаться такого, но нельзя было подавать виду, будто что-то не так. Ведь страх взрослых воспринимался серьёзнее, влиял на тех, кто младше. Ведь, поддавшись страху, можно было потерять над собой контроль и сделать плохо всем, а не только себе.
— Посмотри на меня, — шепнула Ирмелин, и Эгиль поднял голову.
В абсолютной черноте глаз нельзя было увидеть ничего, ведь в ней терялся даже зрачок, но Ирма видела, как взгляд дрожал, и этого было достаточно, чтобы всё понять. Она подняла руку и осторожно провела кончиками пальцев по контуру звезды. Тот немного покалывал, и это тоже было знаком.
— Всё ещё болит?
— Уже меньше.
После краснолуния метки проклятия сильно болели, напоминая о потерянном контроле, об обращении. Меток даже стало больше, просто этого нельзя было заметить со стороны. Эгиль не просто так постоянно носил тёмные вещи, ведь не только чёрной звездой отметило его проклятье. На теле тоже имелись чёрные переплетения — не так много, как когда ему пришлось набросить страх на большую часть леса во время поисков Дикры, но были. Эгиль переживал, что чернота будет просвечивать сквозь светлую ткань, поэтому привык всегда ходить в тёмном.
