Вместе с этим Элеонора восхищалась Фрейей. Видела, что над той тоже пытались издеваться, но Фрейю это совершенно не задевало. Даже эмпатия подтверждала — колкие слова не могли оставить и ментальной царапины, что уж говорить про какую-либо тщательно спрятанную боль. Рядом с Фрейей становилось спокойнее, даже вера в себя начала потихоньку зарождаться. Появилось бы ещё умение давать отпор…
— Нора, чо случилось на этот раз? — со вздохом спросила Фрейя, обрабатывая рассечённый лоб.
Элеонора смущённо отводила взгляд и кусала губы. Чувствовала, что Фрейя зла, но не на неё, а потому что она снова позволила над собой издеваться.
— Горм к-кинул в мен-ня кам-мнем… — тихо призналась она.
— И ты это просто так оставила? И даже мне не собиралась ничего говорить, да? — Когда Элеонора робко кивнула в ответ, Фрейя только закатила глаза. — И почему? Одним придурком больше вырастет, оставляй такое безнаказанным.
— Н-но ведь… Он… У него… Отец ег-го б-буйствует. В-вот он и х-ходил р-раздраж-жённый, об-биженный, что ег-го ни за что уд-дарили… А я р-рядом оказалась. О-он и в-выместил н-на мне. Он в-ведь сам н-не плох-хой. Просто дома т-трудная с-ситуация…
Фрейя снова вздохнула и тихо, едва слышно выругалась, а Элеонора сжалась, боясь оторвать от пола взгляд. Она правда не могла держать зла на Горма, у него же просто на душе тяжело было. И было бы плохо, реши он выместить злобу на ком-то другом. Ей-то не привыкать.
— Нора, какого… — Грязное слово почти сорвалось с губ, но Фрейя с переменным успехом себя сдерживала. Нора и бабушка очень не любили, когда она ругалась. — С хрена ли ты должна терпеть, что у кого-то там дома буйный мудак? Он не имеет права на тебя срываться. И если так продолжит, вырастет таким же утырком, как его отец.
И так всегда. Всем обидчикам Элеонора сама находила оправдание. Находила причину, почему несчастные тут они, а не она, у которой новые синяки расцветали, когда ещё не успевали пройти старые. Почему их нужно понять и простить, даже если вывернут или сломают руку, оставят на шее следы от неудачной попытки удушить, отломят бабочку, которая всё равно снова отрастёт. Невозможно злиться на несчастных людей. Страшно ранить даже словами. Элеонора слишком хорошо знала, как уязвимы и хрупки человеческие души.
Понимая, что с сочувствием Элеоноры ничего не поделать, потому что способность «лезть в душу» была ей навязана неизвестной силой, Фрейя старалась ограждать сестру от лишнего беспокойства, а ещё втайне ходила «побеседовать» с обидчиками. Саму Фрейю трогать боялись, особенно один на один, очень уж она больно била. И сдержанностью не отличалась. Несмотря на способность приказывать, она предпочитала махать кулаками, а не говорить.
Сила силой, а одной против всех устоять сложно. К тому же, обидчики тоже росли, становились сильнее, подлее. Кто-то нападал с ножом, кто-то облил горячим маслом, кто-то спустил собаку. Фрейя старательно прятала раны, шрамы, чтобы Элеонора не узнала, не паниковала, не винила себя. Сложнее всего было со шрамами на руках, поэтому Фрейя их бинтовала. Говорила, что так надо делать для тренировок с мечом, которые она как раз начала. Надо-то надо, но там можно было обойтись запястьями, о чём Элеонора не знала. Она постепенно привыкла к спрятанным рукам сестры и воспринимала это как часть образа, ведь даже эмпатия не подавала причин заподозрить неладное.
Последней каплей стал случай, когда мальчишки под предводительством Горма заперли Элеонору в заброшенном сарае на краю села и подожгли тот. Другая компания подкараулила Фрейю, чтобы задержать и не дать найти сестру. У них почти получилось, но в гневе приказы Фрейи были особенно убедительны. Когда она добежала до сарая, Элеонора уже лежала без чувств, надышавшись дымом. Если бы не сила осколка, их бы убили обвалившиеся балки, которые приняла на себя Фрейя, заработав два перелома на руке, а также большие ожоги на ней же и на спине. Но в тот момент никакая боль не имела значения. Главное было достать Элеонору и вернуть домой, под заботу отцу и бабушке.
Потом Фрейя собрала на пепелище всех причастных. Горма она подозвала к себе, а остальных заставила молча стоять и смотреть. Меч замер в паре миллиметров от горла побледневшего парня. Насладившись гаммой ужаса и отчаяния на мерзком лице, Фрейя плюнула в него и приказала взяться руками за лезвие. Горм выл от боли, но не мог ослушаться и отпустить.
— Если ещё кто-то сунется к Норе — отрежу самую ненужную часть. Слишком длинный язык. Распустившиеся руки. Трусливые ноги. Выбирайте, что не жалко, и приходите. А у тебя, — Фрейя посмотрела Горму в глаза, вертикальные зрачки делали взгляд ещё более жутким, — в следующий раз отлетит голова. Ты в неё всё равно только ешь.
