И не было ничего удивительного в том, что в конце Мейлир готов был не жалеть своей жизни ради её. Ведь несмотря на все ценности, что принесла ему богатая жизнь, главной ценностью стала Мейнир.
Доставая из воды осколок, чтобы переложить его на соответствующее место на диске и подготовиться к следующему ритуалу, Ингрид размышляла об увиденном. По сравнению с другими хранителями, Мейлиру почти не доставляли проблем его способности, у него даже имелась возможность научиться их контролировать. А счастлив всё равно не был. Возможно, не будь осколка, он бы потерял в итоге то человеческое, что имел от рождения, в самом деле став образцовым представителем семьи.
Шефре… Он был из ветви того рода, который до сих пор правил в Валлерале. Неудивительно, что Мейлир никому не называл свою фамилию. Если некоторые повадки аристократа ещё можно опустить, то всё равно психологически сложно на равных общаться с человеком, чьё происхождение напоминает о правящей семье.
«А ведь для такого происхождения он правда был очень… Простым? Когда мы пришли, говорил он, конечно, витиевато, держался очень характерно, но не зазнавался, умел быть добрым и заботливым. Даже в лечебнице работал, что теперь кажется ещё страннее».
Ингрид задержала взгляд на диске. Только два сектора из десяти пустовали. И за каждым занятым местом стояла разрушенная и преждевременно оборванная жизнь. Чья-то жизнь всё равно не сложилась бы благополучно — отец близняшек, например, чудесным образом не перестал бы быть мудаком. А кто-то смог бы прожить спокойно, обычно, как троица или Фрейя. Элеонора могла бы остаться в семье, которая бы приняла её как родного ребёнка, не испугавшись примеси магии. Мейлир… Умер бы в младенчестве или стал истинным Шефре, в чём тоже мало счастья.
А что же до оставшихся двух судеб? О Гленде гадать рано, хотя она бы тоже, наверно, не дожила до настоящего времени, а вот с Мейнир пора было познакомиться поближе. Ингрид заранее приготовилась увидеть что-то тяжёлое. У неё не получалось до конца абстрагироваться, она принимала близко к сердцу жизнь каждого убитого ребёнка.
***
Мейнир родилась в другой стране, она не знала своих родителей, даже имя её переводилось просто как «дева». Ещё в детстве её приобрела местная аристократическая семья. Она должна была стать даже не слугой, а рабом без каких-либо прав. У Мейнир с рождения имелся хвост, но там это никого не смущало — маг и маг, главное держать в узде и применять способности себе на пользу.
В детстве Мейнир была немного живее. Вроде даже умела плакать, когда били, чувствовать недоумение и обиду из-за несправедливо жестокого обращения. Впрочем, Мейнир всегда говорили, что она — вещь, которая должна покорно делать то, что прикажут. У вещи нет права на чувства, у вещи нет голоса. Уже тогда Мейнир была слишком пассивна, ей проще было со всем смириться, чем пытаться хоть что-то понять или, тем более, воспротивиться.
С пяти лет Мейнир была в услужении у господского чада — жестокого и капризного мальчишки. Мейнир беспрекословно выполняла любые приказы, но наследник находил такую послушность скучной, его раздражало, что Мейнир больше походила на живую куклу, чем на человека. Ему хотелось видеть страх, слёзы, слышать мольбы.
Поэтому очень скоро приказы перестали ограничиваться простыми «подай, принеси, сделай что-то за меня». Съесть землю среди новых приказов было самым безобидным. Наследник приказывал проткнуть насквозь ладонь иглой или даже что-то к себе пришить. Приказывал себя резать, тушить о себя спички, стоять коленями на горохе, не есть, не спать. Когда наследник видел, что Мейнир делала это всё с тем же унылым лицом и отсутствующим взглядом, он её бил, таскал за хвост, резал ножницами не так давно появившиеся коровьи ушки. Хозяева такое поведение считали нормальным, ведь вещь — не человек, с ней можно делать что угодно.
— Почему не плачешь? — спрашивал наследник, давя каблуком на живот.
Мейнир только молча смотрела вверх. Она знала, что если отведёт взгляд, то ударят по голове. Щёку до сих пор саднило с прошлого раза.
— Ты вообще живая?! — взвизгнул он, когда Мейнир даже не вздрогнула от удара промеж ног. А ведь у обуви были острые и тяжёлые носы.
Живая? Но ведь вещи не могут быть живыми. Какой странный вопрос, но Мейнир знала, что попытайся она хоть что-то ответить, окажется, что слова не давали. Смотря на других рабов, Мейнир заметила, что хотя с ней обращались более жестоко, ища всё новые способы довести до слёз, к ней интерес теряли быстрее, чем к тем, кто начинал рыдать и молить о пощаде. Тех, кто больше всего веселил реакцией, могли запытать до смерти. А Мейнир потом говорили очистить помещение от кусков плоти и органов, да и кровь вытереть не помешало бы. Мейнир хорошо знала, какие люди внутри мягкие, мокрые, скользкие. Какой остекленевший взгляд у тех мертвецов, кто сохранял свои глаза. Почти как у неё.
