И как в воду глядел. Все вокруг вдруг забурлило, начались какие-то бесконечные обмены денег, один за другим пошли "черные" вторники. Рядовые отечественные товары моментально перекочевали в "комки" и стали стоить впятеро дороже. Импортные товары, которые раньше доставались по блату, появились в открытой торговле. Соотношение старых и новых цен - или, как любил говорить Артур, котанго - стало просто невероятным. Одна за другой полезли из земли товарные биржи - явление, невиданное для социализма. Затем начались повсеместные гнойные выделения юридических лиц, которые тут же лопались и перетекали в другие. Страну просто пучило. Она на глазах утрачивала былую яйценоскость, с полей сходил лоск, а с промышленных зон сползал налет трудовых вахт. Безработица слонялась по пустым улицам. Из паспортов граждан вчистую выхолащивалась прописочная оседлость - вооруженные конфликты на окраинах страны поднимали волны миграции. Гостиницу "Верхняя" заполонили беженцы со всех концов Союза. Плановый социализм плавно переходил в клановый капитализм. И трамваи, подмеченные Маяковским, опять пошли уже совсем при другом строе. Наступало смутное время - Кашпир во время Чумака, как говорили неуемные атасники. Два этих вышеозначенных товарища-лекаря обладали смежным талантом шевелить булками на расстоянии, да так бойко, что все лахудры СССР лишались невинности во время целомудренного сна.
В умах людей продолжал циркулировать слух о предстоящей деноминации денег. Твердыш-доллар поставил деревянные рубли в положение, характерное для руки акушера. Многие граждане не выдерживали напряжения и сами начинали зачеркивать нули на своих тысячных банкнотах. Вскоре деньги и вовсе куда-то пропали - и на всем пост-пространстве начался неправильный обмен веществ бартер.
Страна внутреннего сгорания и упущенных возможностей была вынуждена призвать самого экономного экономиста и дать ему исправительный срок пятьсот дней - на то, чтобы он исправил дела в экономике. Он незамедлительно бросился исполнять приказание.
Совершенно бессимптомно началось строительство одноэтажной России.
Запасшись продуктами полураспада социализма - биржами, банками, фондами, страна отправилась дальше. На фоне всего этого работники "Ренталла" сидели на чемоданах и ожидали выселения из гостиницы за неуплату.
- А хотите анекдот? - спросил Прорехов.
- Давай! - согласились остальные.
Выслушав, все приготовились засмеяться, но тут принесли телеграмму с простым и зримым текстом: "Фактически в дороге. К утру буду. МсСаrоn".
После знаменательного телефонного разговора с автором телеграммы, в момент которого была брошена сакраментальная фраза "немедленно выезжаю", прошло полгода. Несмотря на предупреждение, Макарон приехал как снег на голову. Да не один, а в компании с огромной псиной по кличке Бек. По объемным градусам наследственной крови собака была явным квартероном - в ней угадывалась гремучая смесь волкодава без купюр, среднеазиатской овчарки, бульдога с отвисшими брылями и московской сторожевой. Короче, стриженный овечьими ножницами, он косил под гладкошерстого бордосского дога, а, будучи обросшим, на что имелись фотодоказательства, все это животное начинало напоминать сен-бернард шоу. От взгляда не могло ускользнуть и то, что от базовых пород к суммарному экземпляру перешли все рецессивные признаки и отрицательные черты, так что окончательная собачья амальгама сложносочиненной расцветки выглядела непотребно огромной, тупорылой, вальяжной и доброй. Как и все беспородные псы, Бек был беззаветно предан хозяину и невероятно походил на него - он так же молниеносно, как и Макарон, поедал разрезанные вдоль батоны с салом и, если вставал передними ногами на плечи, сразу лез целоваться.
Друзья встретили аксакала как высокого гостя - растяжкой во всю ширину улицы Советской между гостиницей и "Старым чикеном". Текст на цветастом ситце - лапки- глазки - вывели короткий, но поучительный: "Макарону наших дней".
На "Волге", убранной лентами, словно для свадьбы, гостя доставили в люксовые покои гостиницы, на входе в которую в ознаменование приезда дежурил Прорехов в ливрее. В рамках культурной программы обвешанная монистами Галка сыграла на хамузе якутскую пьесу.
Вместо дебальзамированных цыплят, потребляемых в будни, и домашней колбаски, навсегда свернувшейся в кольца под гербарием сорняков, проходящих по меню как зелень, заказали в "Старом чикене" настоящего молочного поросенка, фаршированного ядрицей. Под вечер Макарон, не снимая плаща, съел выделенные ему квоты подсвинка по системе Станиславского - он накладывал горы поросенка прямо в поднос, вмиг уминал и говорил: "Не верю!"
- Приятного петита! - желали ему все, кому не лень. - А также боргеса, порубленного до нонпарели!
Бек в эти страшные минуты поедания хозяином пищи старался не смотреть в его сторону. Зрелище было не для слабонервных. А Макарону хоть бы хны.
- Заводчики наперебой советуют не перекармливать его свининой, объяснял он жесткость своего отношения к собаке. - А так пес очень способный.
