Варшавский не понимал или не хотел понимать. Вопрос о том, кто в дальнейшем будет директором "Ренталла", больше не поднимался. Варшавский помалкивал. Покинуть кресло ему никто не предлагал. И он его не покидал. Артамонову было не по себе. Он вынашивал идеи, добывал деньги, а платежки подписывал Варшавский. Прорехов старался чаще курить. Что происходит с партнерами, понимал даже Нидворай. Но никто не подавал виду. Не думалось раньше, что и в "Ренталле" придется заводить министерство внутренних дел. Из дасовской закалки вытекало, что компании ничего не грозит и что для решения проблем достаточно ведомства внешних сношений, а внутри все так и останется - дружественно и взаимообразно. Но в кожу треуголки уже втыкались колья какой-то новой человеческой геометрии.
- На "Смену" нужно подать в суд, - предложил Варшавский. - И привлечь Фаддея с Кинологом к субсидиарной ответственности.
- Цивилист из меня, как из Нидворая шпагоглотатель, - дал понять Макарон, - но тащиться в суд, по-моему, не имеет никакого смысла. И тем более не имеет смысла выиграть его. Ну докажет Нидворай документарно, что "Смена" - это контора, какую мало где встретишь, и что заправляет там паноптикум старьевщиков с чердачной страстью к нафталину. Ну и что? К такому выводу можно прийти и без апелляционных инстанций.
- В этой стране, похоже, и впрямь, - произнес, затихая и успокаиваясь Артамонов, - чтобы сказать громко и вслух, надо заводить свой личный орган прямой речи.
Глава 7
ПОСЛЕДНЯЯ РОМАНТИКА
ЛАЙКА
Лотерейные выгоды быстро подтаяли, и для пополнения бюджета "Ренталл" был вынужден приступить к реализации очередного пункта своего Устава продажи с молотка картин местных живописцев.
Региональное отделение Союза художников с упорством отбойного молотка тащила на своих хрупких плечах секретарь Бойкова. Она была живописцам и администратором, и матерью, и источником вдохновения, и натурщицей. Все женщины на холстах окрестных мастеров походили на Бойкову. Единственное, чем она не занималась, так это продажей картин. Не было в ней этой синей торговой жилки.
В показательном выставочном зале на Советской улице она устраивала нешумные экспозиции, а в просмотровых коридорах художественного фонда вывешивала творческий винегрет.
Коммерция с картинами осуществлялась прямо в мастерских. Авторы затаскивали туда заезжих иностранцев и предлагали им свои сочинения. Порой было унизительно наблюдать, как какой-нибудь залетный финн покупал шедеврального пошиба картину задаром всего лишь из-за того, что она, как он изъяснялся на ломаном карельском, в гадкой рамке и про нее ни слова не замолвлено в каталогах. То есть процесс продажи не обставлен, как положено, а он-то и составляет в цене картины больше половины.
Обыкновенно художник мялся, но ничего поделать не мог, поскольку это святое место - мастерская - не есть торговая точка. Положение обретало подпольный оттенок, будто сбывалось не искусство, а самогон в песцовых бурдюках.
Существовал и другой вариант изъятия у художников их творений. Для насиживания музы маэстро арендовал у города угол за небольшую плату. Это обязывало его одаривать делегации. Позже, напомнив о подарке, художник имел право тупо просить у чиновника от культуры отрез казенного холста. Или горсть кистей из беличьего хвоста. Вместо холста давали мешковину, вместо беличьих хвостов - свиные, но результата это не меняло.
Сначала Бойкова свела "Ренталл" с графиком Фетровым. Он закончил Государственный институт зарисовок и работал исключительно в технике "сухая игла". В своем жанре он был достаточно продвинутым. Обыкновенно, сотворив металлическую форму, Фетров разрезал ее на квадраты, смешивал на столе водоворотом, как домино, и делал первый оттиск. Потом опять смешивал и опять тискал. И так до синевы. Получалась некая диверсификация бизнеса, чтобы не класть яйца в одну корзину. Фетров был настолько плодовит, что в городе не оставалось стены, на которой бы не висели его офорты.
А потом Бойкова привела к "ренталловцам" художника с птичьей фамилией Давликан.
- Я думаю, он впишется в затею, - сказала она. - Это как раз то, что вам надо.
- Становится даже интересно, - вымолвил Артамонов, оглядывая маэстро.
Давликан занимался исключительно плотью. Его безнадзорные животные были не кормлены и безводны, усохшие собаки походили на коз, увядшие рыбы летали в чуждой им воздушной среде. А люди... людей он вообще не рисовал. То ли не умел, то ли считал ниже своего достоинства. Разве что фрагменты. Свою суженую, чтобы слишком не докучала, Давликан изобразил в виде зонтика. Это был единственный случай, когда женщина на холсте не имела сходства с Бойковой.
- Не соцреализм, и то приятно, - заключил Артамонов.
- Что, не подходит? - испугался Давликан, когда осмотр картин закончился.
- Маловысокохудожественно, - пояснил Артамонов, покрутив творения еще раз, - но на условиях консигнации мы готовы взяться.
- На условиях чего? - извинился Фетров.
- На условиях консигнации, - не поленился растолковать Артамонов. Сначала продаем третьим лицам, а потом покупаем у вас.
