И сломя голову Алексей кинулся в лес. В чистый, хорошо просматриваемый берёзовый лес. Лейтенант был осторожен, насколько ему позволял его темперамент. Часто останавливался, завидя густые кусты, в которых в засаде мог лежать Цюлепа. Прислушивался. Огибал препятствия и торопился дальше. Пистолет держал наготове. Когда до расположения роты оставалось уже совсем немного, лейтенант увидел спину Цюлепы. «Ничего он не заметил», — радовался Алексей и продолжал двигаться вперёд, не опуская глаз долу. Неожиданно дорогу Цюлепе преградил красноармейский секрет. Пожали друг другу руки, закурили и разговорились. «А если бы так остановили сейчас меня? — ужаснулся лейтенант, — я бы половину обоймы в солдатика выпустил! Какой я везучий сегодня!» И это действительно было так. Если бы Цюлепа отнёсся серьёзнее к словам Крайняка о том, что в лесу что-то блеснуло, лежать бы Алёше сейчас под берёзкой. Цюлепа же, чувствуя запах горилки и зная, что повар трусоват, просто ответил ему:
— Треба менше пити, дурень.
Лодейкин проявил к повару максимум уважения и внимания, руки за спиной связал ему так крепко, как лошадей на Дону не вяжут. После второй затрещины капитан убедился, что Цюлепа враг. Крайняк с кровью стал выплёвывать из себя правду.
— Что тебе сказал Цюлепа? — кричал капитан.
— Сказав отправити последнюю писулю и уходити зараз….
Лодейкин поставил Крайняка на колени, передёрнул затвор пистолета и спросил ещё об одном:
— Горилка где?
Перепрятав бидон с самогоном, капитан бегом погнал повара к блиндажу майора. Пинков не жалел, самых изысканных эпитетов тоже. А сам только и думал о лейтенанте, как он справляется?
А лейтенант тем временем в полный рост приближался к красноармейцу, вышедшему из секрета и выкрикнувшему: «Стой, стрелять буду! Пароль!»
Цюлепа минуты две уже как скрылся в зарослях лещины. Алексей знал, что пароль меняется каждые сутки, но сегодняшним суетливым утром просто забыл вскрыть штабной пакет.
— Вольно, боец! Я офицер фронтового СМЕРШа, веду наблюдение за опасным изменником и диверсантом. Вы только что говорили с ним. Обеспечьте мне свободный проход, вот мои документы. Немного поколебавшись, солдат твёрдо повторил: — «Пароль!» «Нет, не пройду без шума», — думал лейтенант, проиграв в голове эту сцену. И осторожно обползая секрет, потерял минут пятнадцать, потерял Цюлепу из вида. Вечером, переписав извещение о смерти рядового Жукова, Алексей будет мучительно размышлять об ошибках этого дня. Он сам простил бы такое легкомыслие кому-то другому? Скорее всего, и другой не простил бы его лейтенанту. Если, конечно, знал бы о нём.
Скрутили Цюлепу уже на нейтральной полосе. Он отправился обходить скрытые точки наблюдения за передовыми позициями фашистов и никак не мог решить, между какими из них лучше переползти линию огня. Снайперы с обеих сторон работали на совесть. Но Цюлепа понял: оставаться на советской стороне — это неминуемое разоблачение. Учуяли СМЕРШевцы его природный запах, взяли след. И не хватило ему какой-то четверти часа. Точно бы уполз от наказания, вражина, если бы не упрямство Алексея. На допросе повар Крайняк показал, что Цюлепа в начале июня 1941-го года проходил главным подозреваемым по уголовному делу о расхищении социалистической собственности. Вот и причина его добровольного ухода на фронт. Показал, что орловский мужичок не при чём, он и знать не знал, в каком мешке «писуля». Цюлепа сам потом, хватаясь за последнюю надежду остаться живым, выдал одного младшего офицера из связистов, с которым сотрудничал уже полгода. Спустя неделю после этого эпизода майор Трофимов поздравил Алексея с присвоением очередного воинского звания, сказал, что кроме этого, его представили к заслуженной награде, и ещё сказал:
— Кто знает, сколько бы мы ещё вычисляли этого Цюлепу, если бы ты не обратил внимание на причину смерти рядового Жукова.
Когда 17-го мая 1918-го года грузинский генерал Мазниев приказал развернуть батарею средних орудий в предместье Сухума, мать портового грузчика Саввы Гурыбы второй только раз за эту весну выпустила на улицу двух огромных пятнистых свиней. Когда абхазская милиция отчаянно пыталась организовать защиту города, на извозчичьих пролётках свозила к окраине плохо вооружённых бойцов, по всему городу искала для них патроны хотя бы на два — три часа боя, свиньи возлежали в луже и с равнодушием смотрели на стаю собак, собравшуюся в тени густых зарослей грецкого ореха. Таким вот равнодушным, сытым взглядом проводили они и ещё одну пролётку, с которой на всём скаку спрыгнул молодой парень с охотничьим ружьём в руках.
