Почти все свои вещи, в которых Карачагов приехал в Москву, он попросил сестёр выбросить. Первые жёлтые листья, упавшие на московский асфальт, он топтал по дороге на вокзал новым Адидасом. Спустя всего один лишь год новые кроссовки благополучно развалятся, и отец усмехнётся:
— Им теперь незачем удивлять вас долговечностью своего качества. Цель достигнута. Покупайте теперь такие.
В новой джинсовой куртке в лучах августовского солнца было жарко. Новая спортивная сумка, в которой лежали сувениры для предков, била Фёдора по ногам. В нагрудном кармане ещё хрустели двести долларов. «На первое время хватит, — думал Карачагов, — а там посмотрим»…
Впоследствии с Федей ещё не один раз свяжется и сам Михаил Германович, однако уже не как частное лицо, а как представитель западногерманской медицины, и не раз выйдут на связь представители конкурентов из Франции, Швейцарии, США. Сначала Фёдор будет подписывать контракты только на проведение медицинского обследования. Эксклюзивное право в дальнейшем использовать результаты обследования, естественно, принадлежало только компании, его проводившей. Двух таких обследований Карачагову хватало на то, чтобы, не бедствуя, прожить целый год. Через три года он подписал первый контракт на долговременное наблюдение. Дальше — больше. Кроме как с медицинскими организациями, он стал контактировать и с фармацевтическими. При этом он брал на себя обязательства вести определённый образ жизни, употреблять или не употреблять определённые продукты питания, определённые пищевые добавки и витамины. И по большей части он эти обязательства выполнял. Срывался редко. Фёдор понимал, что такой способ формирования своего бюджета ненормален. Неизвестно ведь, чем это может кончиться. Понимал, но устоять не мог. Михаил Германович, испытывавший к нему глубокую, почти отцовскую привязанность, часто одёргивал его, предостерегал, противодействовал некоторым договорённостям. Но успевал не всегда. Фёдору было так трудно отказаться от денег, которые сами текли к нему в руки. А ведь кругом царило такое уныние и разложение. Как будто вся обитаемая вселенная мстила нашему народу за то, что он смел долгие семьдесят с лишним лет утверждать, что счастье не в деньгах. Кругом беспросветная поздняя осень, даже в июне или в январе. На каждом этаже под ногами использованные шприцы, на каждом перекрёстке голодные чумазые дети. И всюду, от горизонта до горизонта, круглосуточная торговля анестезией. Глядя из окна своей квартиры на этот трясущийся, как ему казалось, в предсмертной горячке мир, Карачагов думал: «Какой же я всё-таки счастливчик».
— Скажите мне, можно ли создать вечный двигатель, перпетуум-мобиле?
— Нет! — Единодушно ревела многотысячная глотка дворца съездов.
— Так какого же ангела, спрошу я вас, мы столько лет тратили четверть национального бюджета на фундаментальную науку? — срывающимся в крик голосом вопрошал свою аудиторию лидер фракции «Либеральная Россия».
— Паша, умоляю, выключи этого идиота. Сил больше нет его слышать! — попросила Павла Андреевича супруга, оторвавшись от глажки.
— И правда, идиот, — отозвался тот и с готовностью взялся за колёса инвалидного кресла.
Вышедший из кухни с бутербродом и кружкой чая в руках Фёдор застал отца нажимающим кнопки на лицевой панели телевизора справа от экрана.
— Мне знакомый обещал сделать пульт к нашему «Горизонту». Завтра ему напомню.
Павел Андреевич покосился на сына.
— Ты то же самое говорил полгода назад.
— Полгода назад я говорил про другого знакомого, который от кредиторов в Читу сбежал. А этот никому пока денег не должен и пока здесь. Так что сделает. Я его пройму.
Когда отец нашёл в эфире другие новости, Федя перекатил его кресло обратно. Павел Андреевич никак не мог оправиться от прошлогоднего инсульта. Ноги почти не слушались.
Говорящая голова в телевизоре вещала о предстоящих президентских выборах в Украине. Говорила, что на Киевском политическом небосклоне появились новые лица, что если не на этих выборах, то на последующих мы обязательно увидим их в числе фаворитов. Фамилия одного из этих новых лиц, особенно рослого, так резанула слух Карачагова-младшего, что он чуть не сел мимо дивана. «И ведь как сильно на Еву похож», — пронеслось в его сознании. Ему помнилось, как Ева что-то рассказывала о детстве в Донецке. В детали он не вникал, не мог в тот момент сконцентрироваться, но то, что история была не очень красивой, запомнил. Дочь любовницы донецкого цеховика, которую отец признал и даже дал свою фамилию, в младшем школьном возрасте теряет в странной автокатастрофе мать. Воспитывается сначала в интернате, потом в семье бездетных родственников отца, которые к ней относятся как к источнику дополнительного дохода, ведь цеховик даже из мест заключения умудряется передавать им значительные суммы денег на воспитание дочери. Закончив школу, Ева сбегает от своих опекунов к родным по линии матери в далёкий Злакоград. Про законную семью отца Ева ничего не вспоминала.
