Медикаменты туманили сознание Миланы Викторовны, и она не сразу узнала дочь. Холодные руки, бесцветные глаза, сухие губы и неожиданное признание матери в конце той встречи чуть не лишили Лилию рассудка. Аккомпанировал токсикоз.
Из слов матери, сказанных ещё два с лишним года назад перед поступлением Лили в МГУКИ, она знала о слабостях мамы и причинах их развода с отцом. Сочувствовала обоим и ни одного, ни другого не осуждала. Было и было, ничего теперь не изменишь. Зачем Милана Викторовна решила открыть дочери ещё одну тайну, Лиля не сможет себе объяснить никогда. Видимо, мама сама хотела в эту тайну верить.
— Ты должна знать!
Акаций Акациевич сидел в коридоре тяжёлого отделения онкодиспансера и никак не мог решить, зайти после дочери в палату или нет. Густой тишине, висевшей под потолком того коридора, эпитета не было.
— Твоего отца зовут Фёдор Павлович Карачагов. Ты, наверное, видела в городе странного пошатывающегося человека. Он жил до недавнего времени в паре кварталов от нас…
— Мама, что ты говоришь! Папа ждёт меня в коридоре, он здесь!
— Они были друзьями.
Хотя слова давались Милане Викторовне с большим трудом, она пятнадцать минут излагала свою версию появления на свет Лили. Пыталась даже улыбнуться.
— Тебе нужно встретиться с ним и рассказать о том, что тебе всё известно.
Лиля сразу увидела в глазницах матери предсмертные вспышки безумия. Она не верила ей ни секунды, не хотела верить, но смирилась с мыслью о том, что маме, видимо, было за что так изощрённо мстить отцу.
Милана Викторовна спешила, глотала слова. Лиля смогла разобрать только несколько фраз:
— …обрести настоящего отца и надёжного покровителя. Все, все давно уже знают, что ты его дочь. И пусть весь город показывает на него пальцами, все двести тысяч. Они все ненавидят его. Это от зависти. Просто он лучше их всех, умнее и смелее. И богаче….
Последним словом мама поперхнулась и закашлялась, запищал какой-то прибор, замигала лампочка над входом в палату. Акаций Акациевич вбежал в белую дверь вместе с медсестрой. Подхватив чуть не упавшую в обморок дочь, он хотел взглянуть на свою прежнюю супругу, но что-то его удержало. Испугался, вероятно, увидеть искажённое лицо живой мумии, не говоря уже о страхе перед её улыбкой.
* * *
— Вообще, — говорил Фёдор Павлович, роясь в своей дорожной сумке, — слухи о том, что она моя дочь, поползли по городу задолго до их развода. Уж не знаю, кто их распространял. Могу только догадываться. Согласись, что сходства между нами никакого. Слава богу, что эти пикантные умозаключения земляков до Акация доползли уже после их скандального брексита. Ну какой из меня, к чёртовой бабушке, дуэлянт? А ведь он бы вызвал. Скрестили бы трости.
Шутка была откровенно неудачной, но, чтобы не расстраивать рассказчика, Гене пришлось изобразить улыбку.
В купе заглянула с предварительным стуком, конечно же, проводница. Видимо, с Фёдором Павловичем они уже были знакомы по прежним поездкам. Хорошие чаевые крепко запоминаются.
— Я заберу стаканы, Фёдор Павлович?
— Нет, мон шер ами, у нас ещё есть.
И Фёдор Павлович вынул, наконец, из сумки ещё одну бутылку Порто Тони. Проводница с деланным сожалением улыбнулась, мол, так хотела быть полезной. Фёдор Павлович с пониманием подмигнул ей, зубами сорвал с бутылки пластиковый колпачок и с неподдельным трепетом медленно вынул из горлышка коньячную пробку.
— Старик, ты только посмотри какой цвет!
«Обожжённый красный кирпич», — подумал Рыжов, извлекая из памяти подходящий эпитет, а Карачагов за-скри-пел:
— Меднозмеиный! Пугающий и влекущий! Как шевелюра твоей Лили! — «Лили» он произнёс на французский манер, с ударением на последний слог, — Её здоровье!
И опять, как когда-то очень давно, курага и вяленый финик, и какой-то заморский засахаренный орех заботливо прижгли язык и губы Руфулоса. ры.
— «Тони» по-португальски «рыжий», — блеснул своими познаниями старый хипстер и залился скрипучим смехом, — Рыжов, можно сказать.
«По-английски», — улыбаясь и продолжая помалкивать, напомнил себе самому москвич и поправил Фёдора Павловича. Карачагов знать не знал о ресторанном периоде в жизни Гены, а тот и не спешил о нём говорить. Стыдился отчасти.
— Совсем не похожи, это во-первых. А во-вторых, от меня совершенство родиться не может. От меня если что и получится, то только какая-нибудь «неведома зверюшка», я же облучённый — переоблучённый. После операции я прошёл курс гамма-терапии, и мне врачи строго-настрого запретили даже думать о продолжении рода, чтоб не плодить мутантов. Я последний Карачагов.
Гена заволновался, что Фёдор Павлович отклонится от главной темы беседы, и подходящим вопросом скорректировал её ход.
— Когда же вы с Лилей познакомились глаза в глаза?
