— А ты забыла? Сама же рассказывала, как Димка первые месяцы работы в агентстве тебя преследовал и как ты его отшивала не по-детски, — возмущенно вспоминает Ленка. — Или врала?
— Не врала, — растерявшись, вспоминаю я. — Да он дурачок молоденький был. Ты же знаешь, какой влюбчивый! Спокойно мои внушения воспитательного характера выслушал и влюбился на целый месяц в Верочку из рекламного. Уж Костика тебе не притянуть, если только за уши!
— Просто он умнее Димки. Но если хочешь на спор, то попробуй оказать Костику особое внимание — и он твой! — заводится Ленка.
— Ты чего от меня хочешь? — не понимаю я Ленку. — Чтобы я что поняла? Что Холодильник увидел меня — и, как в сказке, влюбился навечно?
— Это, конечно, утрировано безбожно, но в принципе похоже на правду, — с сожалением допивая вино, говорит Ленка. — И если ты сейчас не будешь его провоцировать на ревность и дашь ему возможность ухаживать за тобой по-человечески…
— Да чтобы его спровоцировать, мне надо просто выйти из квартиры в мир! — мне очень важно, чтобы Ленка меня поняла. — Эта ревность как болезнь!
— Потому что он знает, что ты еще не его! И ему это трудно, практически невозможно пережить! Отсюда и ревность неконтролируемая. Он в себе неуверен. Ты понимаешь это или нет? Он, имеющий все и всех, не может добиться взаимности от девушки, в которую влюбился! Представляешь, какие чувства и мысли ему мозг взрывают?! Да он ходячий реактор! Одно неосторожное слово, действие… — Ленка вскакивает и наматывает круги по кухне.
— Вот! — вскакиваю и я, начиная движение след в след. — Ты сама и ответила на свой вопрос. Одно! Одно неосторожное слово — и он свернет мне шею, или расстреляет всех мужчин в радиусе километра, или надстроит в нашем доме угловую башню и замурует меня там навечно. Хотя нет! Он сделает это все одновременно!
Ленка резко останавливается, и я натыкаюсь на нее.
— Стоп! ДПТ! — смеется Ленка грустно. — У меня права отберут. Я пьяненькая.
— А у меня их вообще нет! — хихикаю я.
Ленка мягко обнимает меня и грустно шепчет на ухо:
— Все будет хорошо! Дай ему возможность показать себя с другой стороны. Не торопись с выводами. Неужели нигде не екает? Нисколечко?
Я не отвечаю на эти вопросы, потому что не хочу врать единственной близкой подруге, потому что екает, да еще как… Но вот так быстро, не узнав человека, я не могу решиться на большее.
Укладываю Ленку спать в гостиной, а сама ворочаюсь в спальне, на большой старинной кровати гражданки Райской Ольги Ждановны. Переворачиваюсь так часто, словно хитрая королева подложила мне в постель не одну горошину, а целую горсть. Тело ломит, голова болит. И я прекрасно понимаю, что грузинское красное ни при чем. Меня рвут на части сомнения и противоречия, желания и страхи. Воображение подбрасывает самые разные мозаичные картинки, одна нереальнее другой: вот я, застыв, позволяю Холодильнику себя целовать, вот он, напряженный и злой, давит на меня бешено-ревнивым взглядом, вот мы вдвоем, растерянные и уставшие, сидим на полу в нашем старом лифте, и он нежно целует мои прикрытые веки.
Засыпаю под утро и просыпаюсь внезапно от острой и горячей мысли: я теперь невеста Холодильника!
Энергичная и жизнерадостная Ленка хлопочет на кухне, что-то шкварчит на сковородке, квартира наполнена ароматом свежесваренного кофе.
— Доброе утро! — напевает она. — На тебя яичницу с колбасой и помидорами делать?
— Делать. Спасибо, — голова не болит, хотя я явно не выспалась. И я понимаю — это от безотчетной тревоги.
— Ужасно любопытно, как Холодильник будет ухаживать! — тут же облекает в слова мои тревоги Ленка. — Наверное, завалит подарками!
— Рестораны, украшения, театры, концерты, путешествия, — вяло, неэнергично перечисляю я, заранее зная "список" ухаживаний Холодильника. — Потащит в Париж…
— Потащит?! — возмущается Ленка. — Тебя еще и тащить туда надо?! И почему именно Париж? Главный город влюбленных?
— Я ему как-то нечаянно рассказала, что хочу в Париж с любимым человеком, — сознаюсь я подруге. — С тех пор его на Париже заклинило…
— Логично! — делает вывод Ленка. — Теперь полетишь?
— Нет. Ключевое слово не Париж, а любимый, — ворчу я, ковыряясь вилкой в яичнице.
Ленка ничего на это не отвечает и молча наливает мне кофе. Так, в молчании, мы завтракаем, размышляя про себя и не торопясь делиться своими мыслями.
— А он работать тебе не запретит? — вдруг волнуется Ленка. — Мне почему-то кажется, что он всех своих жен будет сажать под домашний арест.
— Вот видишь! — вскидываюсь я. — И ты о его женах говоришь во множественном числе!
— Это фигура речи! — отмахивается от меня Ленка. — Выбрала, что сегодня наденешь?
— Да! — оживляюсь я. — Он будет доволен!
В течение часа Ленка помогает мне создать образ "синего чулка" в прямом смысле этого слова. Я надеваю синее платье-футляр длиной до середины икр, настоящие синие чулки и черные лакированные туфли на низком каблуке. Волосы Ленка зализывает мне в низкий пучок и фиксирует его черными шпильками. Единственной свежей деталью становится жемчужная нить под горло.
