«Жестокий преступник, известный под прозвищем «Лондонский Ужас», отличается весьма примерным поведением. Он показывает себя послушным, разумным и даже внушил к себе расположение стражей и тюремщиков своими прекрасными манерами до такой степени, что они преодолели в себе естественный ужас перед человеком, который, по его собственному признанию, совершил все те отвратительные преступления, о которых мы в последние время так много слышали.
Вспомним, что сначала он не говорил ни слова; предполагалось, что он — иностранец, совершенно не знающий нашего языка. Сейчас он приветливо, если не охотно, разговаривает со всеми; тюремщики заявляют, что для них большое удовольствие иметь дело с таким заключенным. Капеллан заявил, однако, что, когда он явился в камеру с увещеваниями, то встретил замечания более чем богохульные. В целом же этот человек представляет собой проблему. Возможно, его аргумент о невменяемости — правда. Однако его обследовали пять специалистов, и все заявили, что не могут найти и следа невменяемости. Любопытно отметить вот что. Когда по совету его адвоката их попросили обратиться за последним мнением к выдающему невропатологу сэру Джозефу Рэндору, заключенный впал в совершенное безумие и, мечась по комнате, закричал: «Нет, нет, нет, я не хочу его видеть ни при каких обстоятельствах» и т.п.»
Заключенный заявил о своей невменяемости. Дело привлекло к себе громадный общественный интерес. Было решено прибегнуть к услугам сэра Джозефа Рэндора, причем при своеобразных обстоятельствах, ибо заключенный категорически не хотел его видеть. Мнение адвоката было таково:
— В данном случае безумие его налицо: имя врача приводит его в необъяснимое возбуждение. Это какая-то идея фикс, вроде красной тряпки для быка; в конечном счете, Рэндор осведомлен в этой области больше, чем кто-либо другой, а лично я полагаю этого человека безумцем. Иначе я никогда бы не взялся его защищать.
Сэр Джозеф Рэндор посетил заключенного в компании других врачей. При взгляде на того он побледнел (что для врача довольно странно) и произнес низким, скрипучим голосом:
— Да, полагаю, заключенный невменяем.
— Но, — сказал один из врачей, — откуда вы знаете? Ведь вы не провели ни одного анализа…
И тот, взявши себя в руки, ответил splendide mendax[97]:
— Дело в том, господа, что заключенный был моим пациентом с детства, и насколько я знаю, всегда был подвержен эпилептическим припадкам и временным приступам безумия. Нет нужды говорить, господа, что я доверяю вашей профессиональной честности в том, чтобы не проводить расследование относительно личности заключенного, поскольку к делу это не имеет никакого отношения. И — вы понимаете — это навлечет множество неприятностей, чтобы не сказать бесчестья, на многих занимающих высокое общественное положение. Позвольте же мне сказать, что, поскольку я являю собой авторитет в данной области, без проведения обследования и из прошлого опыта у меня имеются достаточные причины думать, что заключенный, безусловно, невменяем.
— Что ж, — сказал один врач, — вы авторитет в этой области, и мы должны признать ваше мнение в качестве окончательного. Думаю, что вы можете полагаться на мое благоразумие и благоразумие моих коллег.
Придя домой, совершенно измученный и даже более того, свалившись в кресло, он не заметил сразу находившуюся в комнате Виолу.
— Мое дорогое дитя, — промолвил он слабо, — что привело тебя сюда? А я тебя и не заметил. Ты должна извинить меня, я слишком расстроен. Тебе и невдомек, чем мы, врачи, подчас должны заниматься. Только что я столкнулся с особенно тягостным случаем в тюрьме.
Она ответила просто и спокойно:
