– Я с доктором Вебером уже поговорил. Он мне десять процентов обещал. Ну, он счет страховой компании выставит за все про все, а когда ему деньги придут, десять процентов мне отдаст. Наличными.
– Да ты у нас деловой, Жанно.
– Когда беден, иначе нельзя.
– Это правда. Боли есть?
– Да. Нога болит. Которой нет.
– Это нервы. Они все еще ногу чувствуют.
– Да знаю я. Все равно чудно. Когда у тебя болит то, чего уже нету. Может, это душа моей ноги все еще тут? – Он улыбнулся собственной шутке. Потом аккуратно накрыл верхний судок с ужином. – Суп, курица, овощи, пудинг. Ну, это вот для матери. Она курицу обожает. Дома-то мы ее не часто едим. – Он блаженно откинулся на подушку. – Иной раз ночью проснусь и думаю: как же мы за все за это расплатимся? Ну, спросонок, с перепугу, так часто бывает. И только потом соображаю, что я тут лежу, как сынок богатеньких родителей, и могу просить, чего захочется, и сестру могу вызвать, и та придет, а за все это какие-то другие люди заплатят. Шикарно, правда?
– Да, – согласился Равич. – Шикарно.
Равич сидел в смотровом кабинете в «Осирисе».
– Кто-нибудь еще есть? – спросил он.
– Да, – отозвалась Леони. – Ивонна. Она последняя.
– Зови ее. Ты здорова, Леони.
Ивонна была блондинка лет двадцати пяти, плотненькая, курносая и, как многие ее подруги по ремеслу, с толстенькими ручками-ножками. Она вплыла в кабинет, развязно покачивая бедрами, и приподняла шелковую комбинашку.
– Туда, – бросил Равич, указывая на кресло.
– А так нельзя? – спросила Ивонна.
– Это еще почему?
Вместо ответа она молча повернулась, демонстрируя свой ладный крепкий зад. Он был весь в синих полосах. Кто-то учинил ей нещадную порку.
– Надеюсь, клиент хотя бы как следует тебе заплатил, – заметил Равич. – Это не шутки.
Ивонна покачала головой:
– Ни сантима, доктор. Это не клиент.
– Значит, для удовольствия. Вот уж не думал, что ты охотница до таких забав.
Светясь от гордости и загадочно улыбаясь, Ивонна снова покачала головой. Было видно, что ей все это страшно нравится. Приятно было чувствовать себя важной птицей.
– Я не мазохистка, – выговорила она, щеголяя знанием ученого слова.
– Тогда что? Скандал?
Ивонна выдержала секундную паузу.
– Любовь, – изрекла она и сладко повела плечами.
– Значит, ревность?
– Да. – Ивонна сияла.
– Очень больно?
– От такого больно не бывает. – Она осторожно улеглась в кресло. – А знаете, доктор, мадам Роланда сперва даже не хотела меня к работе допускать. Я ее еле упросила. Хотя бы на часок, говорю, только на часок, для пробы, разрешите! Сами увидите! А теперь с этой синей задницей на меня спрос куда больше, чем прежде.
– Это почему же?
– Сама не знаю. Но некоторые чудики прямо с ума сходят. Ну, заводит их сильно. На прошлой неделе я на двести пятьдесят франков больше заработала. Сколько эта красота у меня еще продержится?
– Недели две-три, никак не меньше.
Ивонна аж языком прищелкнула от удовольствия.
– Если и дальше так пойдет, шубку себе куплю. Лисицу. Вообще-то кошку, но такую, что не отличишь.
– Ну а если не хватит, дружок всегда тебя снова отделать может.
– Нет, ни за что! – с живостью возразила Ивонна. – Он не из таких. Не какой-нибудь клещ расчетливый, вы не подумайте! Если и отлупит, то только в сердцах. Когда найдет на него. А так ни за что – хоть на коленях буду умолять.
– С характером, значит. – Равич вскинул на нее глаза. – Ты здорова, Ивонна.
Она встала с кресла.
– Ну, тогда за работу! А то меня внизу уже старичок ждет. С седенькой бородкой такой. Я ему уже и синяки показала. Он чуть на стенку не полез. Дома-то под каблуком, наверно. Небось спит и видит, как он старуху свою лупцует. – Она залилась колокольчатым смехом. – Все-таки странная штука жизнь, верно, доктор? – И величаво выплыла из кабинета.
Равич вымыл руки. Потом убрал инструменты и подошел к окну. Серебристой дымкой между домами уже сгущались сумерки. Голые деревья тянулись из асфальта, как черные руки мертвецов. В засыпанных окопах на такие иногда натыкаешься. Он распахнул окно и выглянул на улицу. Таинственный час между явью и сном, между днем и ночью. Час любви в укромных гостиницах – для замужних женщин, для женатых мужчин, которые чуть позже будут чинно восседать за семейным столом. Час, когда итальянки в долинах Ломбардии уже начинают желать друг другу felicissima notte[19]. Час отчаяния и час мечтаний.
Он закрыл окно. Казалось, в комнате сразу потемнело. В нее влетели тени и устроились по углам, затевая свои беззвучные беседы. Бутылка коньяка, принесенная Роландой, мерцала на столе огромным шлифованным топазом. Равич постоял еще минутку – и пошел вниз.
