– Жоан, – сказал он, – ничуть я тебе голову не морочу. Давай лучше я расскажу тебе историю про волну и утес. История очень старая. Намного старше нас. Вот послушай. Жила-была когда-то волна, и любила она утес где-то в море, ну, допустим, в бухте на Капри. И вот уж она этот утес и нежила, и омывала, холила и лелеяла, целовала день и ночь, обвивала своими белыми пенистыми руками. Вздыхала и плакала и умоляла прийти к ней, ведь она так утес любит, так омывает, так нежит, так подтачивает, и в один прекрасный день утес наконец не выдержал и рухнул в ее объятия.
Он отхлебнул кальвадоса.
– Ну? И дальше что? – спросила Жоан.
– И оказалось вдруг, что никакой он больше не утес и его не обнимешь, не обласкаешь, не омоешь ни пеной, ни горючими слезами. Это был теперь всего лишь огромный каменный обломок на дне морском, где-то глубоко под ней. Волна была страшно разочарована, почувствовала себя обманутой и ушла в море на поиски нового утеса.
– Ну? – Жоан смотрела на него, явно ожидая какого-то подвоха. – Что все это значит? Ему надо было просто оставаться утесом.
– Волны всегда так говорят. Но всякое движение сильнее любой твердыни. Вода камень точит.
Она досадливо отмахнулась.
– Какое это имеет отношение к нам? Это всего лишь сказка, и она ничего не значит. Или ты опять надо мной потешаешься. А когда дело до дела дойдет, ты меня бросишь, вот и все. Я это точно знаю.
– Это будет твое последнее слово, когда ты будешь от меня уходить, – со смехом заключил Равич. – Ты мне заявишь, что это я тебя бросил. И приведешь доводы, и сама в них поверишь, и докажешь свою правоту перед старейшим судом на свете. Перед природой.
Он подозвал официанта.
– Мы хотели бы купить эту бутылку.
– Вы желаете забрать ее с собой?
– Именно.
– Сожалею, месье, но у нас это не положено. Навынос не продаем.
– Спросите все-таки у хозяина.
Официант вернулся с газетой в руках. Это была «Пари суар».
– Шеф разрешил в порядке исключения, – объявил он, с силой вогнал в горлышко пробку и завернул бутылку в газету, предварительно вынув, аккуратно сложив и сунув в карман спортивное приложение. – Прошу вас, месье. Храните в темноте, в прохладном месте. Это кальвадос еще из поместья деда нашего хозяина.
– Замечательно. – Равич расплатился и взял бутылку, чтобы получше ее рассмотреть. – Пойдем с нами, солнышко, так долго согревавшее яблоки на нормандских ветрах в старом, заброшенном саду жарким летом и ясной синей осенью. Ты нам очень пригодишься. Потому как воздух мироздания пахнет бурей.
Они вышли на улицу. Начинался дождь. Жоан остановилась.
– Равич? Ты меня любишь?
– Да, Жоан. Сильнее, чем ты думаешь.
Она прильнула к нему.
– Иной раз что-то не похоже.
– Наоборот. Иначе я бы никогда ничего подобного тебе не рассказывал.
– Лучше б ты рассказывал что-то другое.
Он глянул на дождь и улыбнулся:
– Любовь, Жоан, это не тихая заводь, чтобы млеть над своим отражением. В ней бывают свои приливы и отливы. Свои бури, осьминоги, остовы затонувших кораблей и ушедшие под воду города, ящики с золотом и жемчужины. Жемчужины, правда, очень глубоко.
– Мне это все ни о чем не говорит. Любовь – это быть вместе. Навсегда.
Навсегда, эхом отозвалось в нем.
Бабушкины сказки для малых деток.
Тут даже за минуту ручаться нельзя.
Жоан запахнула пальто.
– Скорее бы лето, – вздохнула она. – Никогда еще я его так не ждала, как в этом году.
Она достала из шкафа свое черное вечернее платье и бросила на кровать.
– Как же я иногда все это ненавижу. Вечное это платье. «Шехерезаду» эту вечную. Изо дня в день одно и то же! Вечно одно и то же!
Равич смотрел на нее молча.
– Неужели ты не понимаешь?
– Еще как понимаю.
– Так почему ты не заберешь меня отсюда, милый?
– Куда?
– Куда-нибудь! Все равно куда!
Равич развернул бутылку кальвадоса и вытащил пробку. Принес рюмку и налил до краев.
– Выпей.
Она покачала головой:
– Не поможет. Иногда даже выпивка не помогает. Иногда вообще ничего не помогает. Не хочу сегодня вечером туда идти, к идиотам этим.
– Так оставайся.
– И что?
– Позвонишь, скажешь, что заболела.
– Ну так завтра все равно туда тащиться, только хуже будет.
– Ты и несколько дней проболеть можешь.
– А, все равно. – Она подняла на него глаза. – Да что же это? Что же это со мной, милый? Или это все дождь? И слякоть эта ночная? Иногда я словно в гробу лежу. Эти серые дни, я в них просто тону. А ведь еще сегодня у меня такого и в мыслях не было, я была счастлива с тобой в том ресторанчике, но ты зачем-то начал рассуждать, кто кого бросит. Не хочу об этом ни знать, ни слышать! Мне от этого тоскливо, в голову бог весть что лезет, и я места себе не нахожу. Я знаю, ты не о том совсем думал, но меня это ранит. Меня это ранит, и сразу начинается дождь, и эта темень. Тебе не понять. Ты сильный.
– Я сильный? – переспросил Равич.
– Да.
– Откуда ты знаешь?
– Ты ничего не боишься.
– Я больше ничего не боюсь. Отбоялся свое. А это, Жоан, не одно и то же.
Но она его не слушала. Мерила комнату своими длинными шагами, и комната была ей мала. У нее походка – как будто она все время идет против ветра, подумал Равич.
