Без меня было бы то же самое, безнадежно подумал он. То же самое. Любой коновал справился бы не хуже меня. Любой коновал. Единственный раз, когда мне так необходимы мой опыт и мое умение, все оказалось бесполезным. Самый заурядный эскулап смог бы сделать то, что делаю я. Все напрасно...
К полудню она все поняла. Он ничего не сказал ей, но она вдруг поняла все сама.
— Я не хочу стать калекой, Равик... Что с моими ногами? Они обе уже не...
— Ничего страшного. Когда встанешь, будешь ходить, как всегда.
— Когда я... встану... Зачем ты лжешь? Не надо...
— Я не лгу, Жоан.
— Лжешь... ты обязан лгать... Только не давай мне залеживаться... если мне не осталось ничего... кроме боли. Обещай...
— Обещаю.
— Если станет слишком больно, дашь мне что-нибудь. Моя бабушка... лежала пять дней... и все время кричала. Я не хочу этого, Равик.
— Хорошо, Жоан. Тебе совсем не будет больно.
— Когда станет слишком больно, дай мне достаточную дозу. Достаточную для того, чтобы... все сразу кончилось... Ты должен это сделать... даже если я не захочу или потеряю сознание... Это мое последнее желание. Что бы я ни сказала потом... Обещай мне.
— Обещаю. Но в этом не будет необходимости.
Выражение испуга в ее глазах исчезло. Она как-то сразу успокоилась.
— Ты вправе так поступить, Равик, — прошептала она. — Ведь без тебя... я бы уже вообще не жила...
— Не говори глупостей!
— Нет... Помнишь... когда ты в первый раз встретил меня... я не знала, куда податься... Я хотела наложить на себя руки... Последний год моей жизни подарил мне ты. Это твой подарок. — Она медленно повернула к нему голову. — Почему я не осталась с тобой?..
— Виноват во всем я, Жоан.
— Нет. Сама не знаю... в чем дело...
За окном стоял золотой полдень. Портьеры были задернуты, но сквозь боковые щели проникал свет. Жоан лежала в тяжелой полудреме, вызванной наркотиком. От нее мало что осталось. Словно волки изгрызли ее. Казалось, тело совсем истаяло и уже не может сопротивляться. Она то проваливалась в забытье, то снова обретала ясность мысли. Боли усилились. Она застонала. Равик сделал ей еще один укол.
— Голова... — пробормотала она. — Страшно болит голова...
Через несколько минут она опять заговорила.
— Свет... слишком много света... слепит глаза...
Равик подошел к окну, опустил штору и плотно затянул портьеры. В комнате стало совсем темно.
Он сел у изголовья кровати.
Жоан слабо пошевелила губами.
— Как долго это тянется... как долго... ничто уже не помогает, Равик.
— Еще две-три минуты — и тебе станет легче.
Она лежала спокойно. Мертвые руки простерлись на одеяле.
— Мне надо тебе... многое... сказать...
— Потом, Жоан...
— Нет, сейчас... а то не останется времени... Многое объяснить...
— Я знаю все, Жоан...
— Знаешь?
— Мне так кажется.
Волны судорог. Равик видел, как они пробегают по ее телу. Теперь уже обе ноги были парализованы. Руки тоже. Только грудь еще поднималась и опускалась.
— Ты знаешь... я всегда только с тобой...
— Да, Жоан.
— А все остальное... было одно... беспокойство.
— Да, я знаю...
С минуту она лежала молча. Слышалось лишь ее тяжелое дыхание.
— Как странно... — сказала она очень тихо. — Странно, что человек может умереть... когда он любит...
Равик склонился над ней. Темнота. Ее лицо. Больше ничего.
— Я не была хороша... с тобой... — прошептала она.
— Ты моя жизнь...
— Я не могу... мои руки... никогда уже не смогут обнять тебя...
Она пыталась поднять руки и не смогла.
— Ты в моих объятиях, — сказал он. — И я в твоих.
На мгновение Жоан перестала дышать. Ее глаза словно совсем затенились. Она их открыла. Огромные зрачки. Равик не знал, видит ли она его.
— Ti amo[28], — произнесла она.
Жоан сказала это на языке своего детства. Она слишком устала, чтобы говорить на другом. Равик взял ее безжизненные руки в свои. Что-то в нем оборвалось.
— Ты вернула мне жизнь, Жоан, — сказал он, глядя в ее неподвижные глаза. — Ты вернула мне жизнь. Я был мертв, как камень. Ты пришла — и я снова ожил.
— Mi ami?[29]
Так спрашивает изнемогающий от усталости ребенок, когда его укладывают спать.
— Жоан, — сказал Равик. — Любовь — не то слово. Оно слишком мало говорит. Оно — лишь капля в реке, листок на дереве. Все это гораздо больше...
— Sono stata... sempre con te...[30]
Равик держал ее руки, уже не чувствовавшие его рук.
— Ты всегда была со мной, — сказал он, не заметив, что вдруг заговорил по-немецки. — Ты всегда была со мной, любил ли я тебя, ненавидел или казался безразличным... Ты всегда была со мной, всегда была во мне, и ничто не могло этого изменить.
Обычно они объяснялись на взятом взаймы языке. Теперь впервые, сами того не сознавая, они говорили каждый на своем. Словно пала преграда, и они понимали друг друга лучше, чем когда бы то ни было...
— Baciami[31].
Он поцеловал горячие, сухие губы.
— Ты всегда была со мной, Жоан... всегда...
— Sono stata... perdita... senza di te[32].
— Неправда, это я без тебя был совсем погибшим человеком. В тебе был весь свет, вся сладость и вся горечь жизни. Ты мне вернула меня, ты открыла мне не только себя, но и меня самого.
