Несколько минут она лежала безмолвно и неподвижно. Равик также сидел молча. Ее руки и ноги застыли, все в ней омертвело, жили одни лишь глаза и губы; она еще дышала, но он знал, что дыхательные мышцы постепенно захватываются параличом; она почти не могла говорить и уже задыхалась, скрежетала зубами, лицо исказилось. Она боролась. Шею свело судорогой. Жоан силилась еще что-то сказать, ее губы дрожали. Хрипение, глубокое, страшное хрипение, и наконец крик:
— Помоги!.. Помоги!.. Сейчас!..
Шприц был приготовлен заранее. Равик быстро взял его и ввел иглу под кожу... Он не хотел, чтобы она медленно и мучительно умирала от удушья. Не хотел, чтобы она бессмысленно страдала. Ее ожидало лишь одно: боль. Ничего, кроме боли. Может быть, на долгие часы...
Ее веки затрепетали. Затем она успокоилась. Губы сомкнулись. Дыхание остановилось. Равик раздвинул портьеры и поднял штору. Затем снова подошел к кровати. Застывшее лицо Жоан было совсем чужим.
Он закрыл дверь и прошел в приемную. За столом сидела Эжени. Она разбирала папку с историями болезней.
— Пациент из двенадцатой палаты умер, — сказал он.
Эжени кивнула, не поднимая глаз.
— Доктор Вебер у себя?
— Кажется, да.
Равик вышел в коридор. Несколько дверей стояли открытыми. Он направился к кабинету Вебера.
— Номер двенадцатый умер, Вебер. Можете известить полицию.
Вебер даже не взглянул на него.
— Теперь полиции не до того.
— То есть?
Вебер указал на экстренный выпуск «Матэн».
Немецкие войска вторглись в Польшу.
— Война будет объявлена еще сегодня. У меня сведения из министерства.
Равик положил газету на стол.
— Вот как все обернулось, Вебер...
— Да. Это конец. Бедная Франция!..
Равик сидел и молчал, ощущая вокруг себя какую-то странную пустоту.
— Это больше, чем Франция, Вебер, — сказал он наконец.
Вебер в упор посмотрел на него.
— Для меня — Франция. Разве этого мало?
Равик не ответил.
— Что вы намерены делать? — спросил он после паузы.
— Не знаю. Вероятно, явлюсь в свой полк. А это... — он сделал неопределенный жест. — Придется передать кому-нибудь другому.
— Вы сохраните клинику за собой. Во время войны нужны госпитали. Вас оставят в Париже.
— Я не хочу здесь оставаться.
Равик осмотрел комнату.
— Сегодня вы видите меня в клинике последний раз. Мне кажется, все здесь идет нормально. Операция матки прошла благополучно; больной с желчным пузырем выздоравливает; рак неизлечим, делать вторичную операцию бессмысленно. Это все.
— Что вы хотите сказать? — устало спросил Вебер. — Почему это мы с вами видимся сегодня в последний раз?
— Как только будет объявлена война, нас всех интернируют. — Вебер пытался что-то возразить, но Равик продолжал: — Не будем спорить. Это неизбежно.
Вебер уселся в кресло.
— Я ничего больше не понимаю. Все возможно. Может, наши вообще не станут драться. Просто возьмут и отдадут страну. Никто ничего не знает.
Равик встал.
— Если меня не задержат до вечера, зайду часов около восьми.
— Заходите.
Равик вышел. В приемной он увидел актера. Равик совсем позабыл о нем. Актер вскочил на ноги.
— Что с ней?
— Умерла.
Актер окаменел.
— Умерла?!
Трагически взмахнув рукой, он схватился за сердце и зашатался. Жалкий комедиант, подумал Равик. Вероятно, играл что-либо подобное на сцене, и теперь, когда это случилось с ним в жизни, впал в заученную роль. А может быть, переживает искренне, но по профессиональной привычке не может обойтись без дурацких театральных жестов.
— Можно мне на нее посмотреть?
— Зачем?
— Я должен увидеть ее еще раз! — Актер прижал руки к груди. В руках он держал светло-коричневую шляпу с шелковой лентой. — Поймите же! Я должен...
В глазах у него стояли слезы.
— Послушайте, — нетерпеливо сказал Равик. — Убирайтесь-ка отсюда! Эта женщина умерла, и ничего тут не изменишь. В своих переживаниях разберетесь сами. Идите ко всем чертям! Вас приговорят к году тюрьмы или патетически оправдают — какая разница? Пройдет несколько лет, и вы будете хвастать этой историей, набивать себе цену в глазах других женщин, домогаясь их милостей... Вон отсюда, идиот!
Он подтолкнул актера к двери. Тот слабо сопротивлялся. Стоя в дверях, актер обернулся:
— Бесчувственная скотина! Паршивый бош!
На улицах было полно народу. Сбившись в кучки, люди жадно следили за быстро бегущими буквами световых газет. Равик поехал в Люксембургский сад. До ареста хотелось побыть несколько часов наедине с собой.
В саду было пусто. Первое дыхание осени уже коснулось деревьев, но это напоминало не увядание, а пору зрелости. Свет был словно соткан из золота и синевы — прощальный шелковый флаг лета.
Равик долго сидел в саду. Он смотрел, как меняется освещение, как удлиняются тени. Он знал — это его последние часы на свободе. Если объявят войну, хозяйка «Энтернасьоналя» не сможет больше укрывать эмигрантов. Он вспомнил о приглашении Роланды. Теперь и Роланда ему не поможет. Никто не поможет. Попытаешься бежать — арестуют как шпиона.
Он просидел так до вечера, не чувствуя ни грусти, ни сожаления. В памяти всплывали лица. Лица и годы. И наконец — это последнее, застывшее лицо.
