Прошлой ночью, перед тем как уйти, Луиза сказала:
– Раз уж ты будешь с моим братом до конца, употреби время с толком, избавься от Адриена раз и навсегда.
– Это слишком жестоко.
– Жизнь жестока, я ни при чем.
Луиза стала хирургом из-за меня. Она, кстати, всегда меня поправляет: «Не «из-за», а благодаря тебе» – и все время пытается уговорить меня начать курс гормональной терапии, а потом сделать операцию.
И стать тем, кто я есть.
Я уклоняюсь много лет.
Уклоняюсь, отвергаю, откладываю до лучших времен, лгу, увиливаю. Все уловки известны мне наизусть.
Я боюсь.
Я знаю, что я женщина, та, что внутри меня, – моя близкая подруга. Луиза не соглашается жить со мной, говорит, я вру всему миру, начиная с себя самого. Обещает, что будет любить меня, когда я избавлюсь от
Я никогда не была в ладу со своим телом, но не решалась сделать первый шаг. Я отвергаю способ перехода, который сегодня доступен таким, как я, хотя о нем пишут и в медицинских, и глянцевых журналах и он считается несложным. Луиза сотни раз пыталась взять меня за руку, чтобы мы вместе проделали весь путь, но ничего не вышло.
Она знакомила меня с психиатрами, водила к эндокринологам, но я не могла даже разговор начать, не то что… Луиза бесится, когда я вспоминаю того врача, у которого была на приеме в шесть лет, или папашу Пи. «Это прошлое, а тебе нужно двигаться вперед!»
Иногда она так нервничает, что доводит себя до слез, а однажды совсем обессилела, ударила меня и закричала, что ненавидит Адриена и желает ему сдохнуть. Обозвала меня трусом.
Ссора вышла ужасная, после нее мы не виделись одиннадцать месяцев.
20:00. Мы втроем сидим по-турецки на широкой кровати в номере пансиона в Савоне, что рядом с Генуей, на севере Италии. Мы смертельно устали.
Перед нами стоит большой поднос, мы намазываем песто на гренки и пьем белое вино из магазина по соседству. Этьен настоял, чтобы мы спали в одном номере, и хозяин не моргнув выдал нам ключ. Все прекрасно устроилось: я – на односпальной кровати, они – на двуспальной.
Нина уже приняла душ и надела жуткую розовую пижаму. Этьен встретил ее появление смехом, сказал: «Ух ты, какое уродство! Тебе ее подарил плохой Пер-Ноэль?» Мы тоже засмеялись и хохотали как в детстве, когда ночевали в доме Пьера Бо и любили друг друга.
Нина ответила, что давно живет одна и спит голой, но перед нами расхаживать нагишом не намерена.
– Завтра купим тебе шмотки и еще предоплаченные карты, чтобы я мог звонить Валентину.
– А я – любовнику, – подхватывает Нина.
– Раз у тебя возлюбленный, сожги пижаму. Что в нем такого особенного, в этом мужике?
– Он нормальный и милый. И красивый.
– Что ты о нем знаешь? – встряла я.
Этьен и Нина уставились на меня.
– Почему ты спрашиваешь? Тебе есть что сказать?
– Нет.
– Ты врешь, – произносит Нина совсем другим тоном. – Я всегда знаю, когда ты врешь. Теперь знаю. После того как прочла «Мел».
– …
– Так что тебе известно о Ромэне? – не успокаивается она.
– Спроси у него, почему он уехал из Марн-ла-Кокетт.
Она теряется, не понимая, к чему я клоню.
– Откуда ты знаешь, что он там работал?
– Знаю, и все.
– Ты чудовище. Хочешь испортить мне жизнь, да?
– Конечно нет.
– Неужели? К чему тогда эти намеки?
– Мне кое-что рассказали.
– Что именно?
– Его хотели уволить из-за неприятной истории с ученицей, но дело замяли.
– Кто тебе донес?
– Коллега по редакции.
– Он так и сказал: «Знаешь, новый директор коллежа Перека вляпался в историю с малолеткой…»?
– Нет. Я сама решила навести справки.
Я вижу, что Нина начала заводиться и злится на меня. Все изменилось.
– Зачем?
– Я видела, как ты входила в его дом.
– Следила за мной?
– Да.
– Психопатка!
Этьен решает успокоить страсти:
– Эй, эй, сбавьте тон, детки…
– Позвони ему, пусть сам тебе объяснит. Узнаешь и успокоишься.
– Успокоюсь? Разве кто-то из нас троих способен успокоиться?
– Ладно, давайте посмотрим сериальчик, – предлагает Этьен.
– Какой? – спрашивает Нина.
– «Во все тяжкие»[168].
– Никогда не слышала…
– Я тоже, – говорю я.
– Тупицы… Гениальная киношка.
Этьен глотает пригоршню таблеток и скрывается в ванной. Мы с Ниной обмениваемся долгим взглядом. Господи, как же сильно мы любим друг друга…
– Я так и не извинился перед тобой за Париж, за театр и за то, что повел себя как самодовольный кретин и сволочь… Мне до сих пор стыдно.
– А я не попросила прощения за то, что не разглядела тебя. Считала тебя братом, думала, что знаю… а ты была безмолвной сестрой. Девочкой с кляпом во рту.
– Угу…
Нина встает, надевает кроссовки, накидывает парку Этьена и выходит, бросив:
– Скоро вернусь…
Она спускается на первый этаж. Хозяева пансиона сидят перед телевизором. Нина протягивает мужчине 20 евро.
– Я хочу позвонить…
