В комнате было совсем тихо, они поцеловались – по-взрослому – и заснули, объединив тепло тел.
– Думаешь о нем… – бурчит Этьен.
Луиза вздрагивает.
– Нет, о тебе. Нужно поговорить.
Он кладет подушку себе на грудь.
– Убирайся, я все прочел по твоим глазам. Ты никогда не умела врать.
– О да, по части вранья ты у нас и мастер, и эксперт!
– Что тебе нужно?
– Я хочу, чтобы ты лег в больницу.
– Нет… – Этьен повернулся к сестре спиной.
– Это просто смешно! Согласись хотя бы ради Валентина!
– Чтобы он смотрел, как я страдаю? Как меня кромсают хирурги? Как я теряю волосы? Заливаюсь слезами после очередного сеанса химии? Ты правда этого хочешь?!
– А ты предпочтешь сдаться? Не покажешь сыну, как сражается настоящий мужчина?!
В комнату вошла Мари-Кастий.
– Что это вы так раскричались?
– Да так… – Луиза улыбнулась. – Я зову твоего мужа на свидание со старым другом, а он отказывается.
– Что за друг? – недоверчиво поинтересовалась Мари-Кастий.
– Я не пойду, так что покиньте мою комнату, дамы, и закроем тему, тогда я смогу одеться. Вы обе знаете, что я сказочно застенчив!
Луиза встала, попыталась улыбнуться, не сумела и на мгновение подумала было немедленно рассказать жене Этьена правду, но он угадал ее намерение и крикнул: «Луиза, нет!» Она проглотила слезы и вышла, успев услышать, как заспорили брат и невестка. «Успокойся… Все в порядке…» – «Не держи меня за дуру!..» – «Соученик по лицею… не хочу с ним встречаться… Луиза настаивает… Вы все меня достали… хочу быть один… пожалуйста… я устал…» – «Ты что-то скрываешь, Этьен…» – «Да, мой член… Не хочу, чтобы меня видели голым… Ну не плачь… Сегодня Рождество… Мир… Жалость… мир… мы в отпуске… А я даже в собственной комнате не имею покоя…»
Появился Валентин, и Луиза покачала головой: она не справилась.
Я возвращаюсь домой, в руках у меня подарочные пакеты, которые много дней ждали своего часа в багажнике машины. Свершилось! Я перешла черту и ступила на территорию, которой управляет глубокое слабоумие. Делаю подарки котенку. Наверное, это первые – ранние – симптомы болезни.
Ставлю к батарее новую сверхмягкую корзину, к дивану – дерево для кошачьих когтей, и мне плевать, что через несколько месяцев к услугам мохнатого будет вся окружающая местность. Достаю несколько уродливых пластиковых игрушек и подношу к розовому носику. Николя начинает катать по полу шарик. Я смотрю, как он играет, и вспоминаю, как сильно мне не нравилось быть единственным сыном. Может, взять у Нины еще одного котенка, чтобы они росли вместе и были, что называется, на одной волне? Я – одно из самых зловещих и одиноких существ на планете, так пусть у моего кота появится пушистый товарищ по играм. В моем доме даже растения не живут, отказываются от подкормки, сами себя калечат, выпадают из окна. Хорошо хоть моя любимая липа успела вырасти прежде, чем я сюда вселилась.
В приюте даже в Рождество наверняка кто-то дежурит. Если не отправлюсь туда немедленно, не решусь никогда. Начну задумываться. И Николя вырастет один и станет депрессивным неврастеником. Похожим на меня.
Десять минут спустя, пережив приступ то ли пессимизма, то ли оптимизма, оказалась у приютской ограды, где стояли две машины, в том числе «Ситроен» Нины. Я вхожу внутрь второй раз в жизни. Впервые я мало что разглядела в темноте, сегодня, при свете дня, здание выглядит невесело. Барак из сборных элементов. В боксе справа от входа не умолкая, но вяло лает большой черный пес, похожий на гриффона. Слева три бокса с табличками «Для отловленных собак», два из них пустые. Сидящий в третьем пес смотрит на меня с неизбывной печалью, и я опускаю глаза, как будто сама засунула его в эту… камеру. Толкаю вторую решетку и попадаю на псарню. Повсюду таблички, призывающие не совать пальцы между прутьями. Я произвожу фурор – лаять принимаются все.
Появляется невысокая женщина.
– Добрый день.
– Добрый… Нина здесь?
– Выгуливает собаку. Чем вам помочь?
– Понимаете, я взяла котенка и… хочу усыновить второго.
Коллега Нины улыбается и ведет меня на территорию котов и кошек. Пахнет какашками и чистящим средством.
– Мы не успели помыть лотки, – объясняет она.
Некоторые постояльцы смотрят на меня с опаской. Другие подкрадываются, обнюхивают, трутся об ноги.
– В Рождество никого не усыновляют, – сообщает помощница Нины.
– Почему?
– Мы закрыты.
– Но… именно в Рождество это и нужно делать!
– Верно, – соглашается она. – Как вас зовут?
– Виржини.
Она всматривается в мое лицо.
– Какой он, ваш воспитанник?
– Маленький. Совсем маленький. Черный. С розовым носиком. У котов ведь нос на личике, верно?
– На мордочке.
Появляется продрогшая Нина. Она дует на руки в толстых шерстяных перчатках, видит меня и спрашивает – почти испуганно:
– Что ты здесь забыла?
– Счастливого Рождества, Нина.
– Она пришла за котом, – мягким тоном сообщает ее сотрудница, как будто просит прощения за то, что впустила меня.
– Ты потеряла Николя? – ужасается Нина. Она в панике.
– Конечно нет. Просто боюсь, что ему скучно.
– Справишься с двумя? Сумеешь делать все как надо?
Тон злой, резкий. Маленькая личная месть. Не могу осуждать ее за это…
