– Я? – сощурился часовщик. – О, нет. Откроешь ты, – и сунул ему в руку золотистый ключ и мятую бумажку. – Если это закрыто по-человечески, то и открыть можно точно так же.
– Ого! – Брови сами поползли на лоб: на бумажке обнаружился замысловатый цифровой код. – Откуда такая полезная штука?
– Птички начирикали. И в клювах кое-что принесли, – последовал невинный ответ. – Не надо меня недооценивать. Я не только медицинские энциклопедии и модные каталоги читаю.
Прозвучало это упрёком.
Стало смешно.
– Ладно-ладно, примем за аксиому, что у тебя разносторонние интересы, – примирительно улыбнулся Морган и заработал подозрительный взгляд.
Сейф поддался не сразу. Пришлось поэкспериментировать с порядком набора и с поворотами ключа. К счастью, в мэрии стояла такая же металлическая громадина, так что общий принцип был ясен. Код разбивался на несколько равных сегментов по три или четыре цифры, каждый из которых полагалось вводить после оборота ключа. Сильно облегчало работу уже то, что при неправильном порядке действий ключ попросту не проворачивался. В мэрии верной была простенькая последовательность “оборот – фрагмент кода – оборот”. В офисе “Нового мира”, видимо, обитали параноики, потому что стандартную схему они усложнили до “два оборота – фрагмент – оборот – фрагмент – два оборота”. Уилки чутко прислушивался к механизму и после каждого движения давал команду остановиться либо продолжать. Выглядел он точь-в-точь как заправский взломщик.
Наконец, тяжёлая дверь поддалась. И, стоило только появиться крошечной щели между створкой и рамой, как оттуда выпорхнула крошечная ярко-жёлтая птица.
Канарейка. Настоящая канарейка – потрёпанная, но вполне живая.
Она сделала круг под потолком, поставила чёрно-белую кляксу прямо посредине дорогой столешницы и спикировала часовщику на плечо.
Морган наблюдал за ней во все глаза.
– Значит, насчёт птичек была не метафора?
– Как знать, – усмехнулся Уилки и дёрнул подбородком, указывая на сейф: – Открывай до конца.
Внутри он хозяйничал уже сам. Из многочисленных коробок, папок и файлов его заинтересовало одно тонкое дело в пухлой обложке из красной кожи, сплющенное под огромным металлическим контейнером, небольшая шкатулка из полированного дерева и связка писем. Письма он сунул Моргану, остальное зажал под мышкой и настойчиво потянул к двери:
– Идём. Я взял то, за чем явился, а стычка нам сейчас ни к чему. Мы с Шасс-Маре хорошо их потрепали, но я бы предпочёл встречу с крысами на открытом воздухе, а не в железной коробке. Которая, попрошу заметить, на две трети ушла в разлом.
Настроение у него, похоже, изрядно улучшилось. Выбираться обратно было куда как легче. Во-первых, пусть лифт изнутри оброс водорослями и двигался рывками, но зато железо уже не так давило. Во-вторых, почему-то опустел холл. Входные двери были закрыты, однако часовщика это не смутило: одного взгляда из-под ресниц хватило, чтобы стеклянные вставки разлетелись хрусткой мелкой крошкой.
На улице Уилки соизволил отпустить руку Моргана, но тот по-прежнему чувствовал себя привязанным. Даже когда “шерли” выехала на дорогу.
В голове крутились десятки вопросов, один глупее другого.
Если часовщик не любит металл, то как ездит в автомобиле? Неужели никто из тех, с кем сотрудничает Кристин, не замечает, что она не стареет? Кто проектирует и строит для “Нового мира” все эти дурацкие здания? Зачем такая большая стоянка, если нет ни одной машины?
Наконец, знает ли отец, что творится в его обожаемом фонде?
– Останови здесь, – потребовал вдруг Уилки.
Пришлось съехать на обочину и припарковаться у безымянного бара, естественно, закрытого. Отсюда всё ещё было видно здание “Нового мира”, расположенное в низине. Хлопнула дверца машины. Часовщик вышел на обочину и соединил под углом большие и указательные пальцы обеих рук так, чтобы видеть офис как через рамку, а затем улыбнулся – очень недобро.
Одну очень долгую секунду не происходило совсем ничего. А затем квадратный километр асфальта вдруг начал стремительно зеленеть и вспучиваться буграми, от края к середине. Эта волна чуть замерла под стенами офиса, а затем хлынула вверх, к самой крыше, частью окрашиваясь в алый и рыжий.
Морган поперхнулся и отчётливо пожалел, что в багажнике нет бинокля.
– Что там творится такое?
– Тимьян, – последовал малопонятный ответ. – Клевер. Ядовитый плющ. Девичий виноград. Камнеломка. Вереск. Полынь. Кислица. Луговой шафран. В общем, то, что я люблю. Правда, сомневаюсь, что крыски оценят. Но я ведь не для них стараюсь, верно?
– Ещё бы, – слетело с языка. – Только зачем мы с таким трудом проникали внутрь, если ты можешь что-то сделать и снаружи?
Уилки скрипуче рассмеялся; сейчас он сиял так, что ни грязь, ни седина не имели значения. Облаком расходился в январском воздухе аромат летнего разнотравья и мёда.
Моргана повело – резко и сильно, как от глотка яда или крепкого, горячего, сладкого коктейля.
