По пути к Часовой площади Морган свернул на заправку и купил новую карту Фореста. Кэндл тут же отобрала её и принялась азартно сличать с устаревшим планом, изредка отпуская комментарии, с каждой минутой – всё более растерянные и задумчивые. Выходило, что город за последние пятьдесят лет не вырос, как уверяли чиновники в мэрии, а съёжился. Пропало несколько прудов, остров посреди Мидтайна, без счёта улиц, три площади, с десяток мелких парков и скверов.
– …и за часовой башней тоже должен быть пустырь, и немаленький. По размеру – с футбольное поле. Но его и следа нет, как будто город просто сдвинулся по географическим координатам. А на старом плане – вот вам пустырь, пожалуйста…
– Что? – Морган не поверил своим ушам.
– Пустырь за часовой башней, – повторила Кэндл механически, заглядывая то в одну карту, то в другую. – Он тоже исчез. Да я и не помню там никакого пустыря, там всегда сразу начинался частный сектор, к которому сейчас примыкает розарий бедняжки Паддлз…
– Погоди. – Морган аккуратно загнал машину на стоянку у супермаркета, заглушил мотор и откинулся на сиденье, глядя сквозь лобовое стекло. Часовая площадь была ровной, как гладильная доска, и даже концертный зал с северной стороны напоминал старинный утюг. Редкие прохожие семенили вдоль домов, не рискуя выйти на открытое пространство и отдаться во власть северного ветра. Только двое мальчишек носились наперегонки с огромным золотистым ретривером, оскальзываясь на обледенелой брусчатке. – Ты сказала, что там нет никакого пустыря. Но он точно есть. Я помню.
Кэндл пожала плечами:
– Ну, если посчитать за пустырь полосу городских земель сразу за башней… Но она же узкая.
– Да нет же! – Морган сосредоточенно помассировал точки над бровями, где угнездилась противная сосущая боль. Воспоминания утекали, как песок сквозь воронку – смотри не смотри, а взглядом не удержишь. Но Морган пытался. – Там были… заросли ежевики, да. Как лабиринт. И огромные поляны в промежутках. А на полянах… кажется, сизая такая трава, высокая. По колено. То есть по колено десятилетнему ребёнку, – поправился он и крепко, до золотых пятен в глазах, зажмурился. Зыбкая картина медленно прояснялась; над колючими плетями ежевики, сплошь покрытыми белыми цветами, тенью воздвиглась башня, огромная, точно подпирающая небо. – Земля там была… мягкая и рыхлая, я помню. И тёплая какая-то. И в траве – полно вьюнов, знаешь, ветвистых таких, прочных, как леска. Они цвели постоянно, белыми и синими цветами. А под ежевикой тоже росли цветы… – Морган рефлекторно сжал кулаки, словно на коже вновь проступили все царапины, полученные в детстве. – Пахли они мёдом. А похожи были на лилии или на орхидеи. Бледно-золотистые… как же они назывались… как же назывались…
…Теперь ему кажется, что самые страшные вещи случаются именно летом.
Может, из-за этой выматывающей жары; может, потому что зимой он реже бывает дома и не видит, как мама запирается в комнате на втором этаже и часами терзает фортепиано; или потому что Саманта с Диланом на долгих два месяца уезжают к морю, к Лэнгам, и дом делается странно пустым. Даже сейчас, когда Моргану так нужна помощь, позвать некого. Сначала он робко скребётся в дверь к матери, но в ответ лишь сердито, нервно колотятся изнутри звуки четвёртой симфонии Шнитке. Потом стучится к Гвен, но взгляд у неё такой злой и усталый, что слова прилипают к языку.
Донне на кухне тоже недосуг: вечером званый ужин, и меню для него длиннее, чем рождественский список покупок. Однако она – добрая душа – находит время выслушать рассказ о страшной беде, сочувственно поцокать языком и рассказать про похороны.
Не то чтоб Морган не знал, как хоронят умерших, но теперь всё отчего-то встаёт на свои места.
Он забирается в гардеробную и отыскивает на верхней полке бальные “лодочки” Гвен. Сами туфли ему без надобности, но вот коробка подходит как нельзя лучше: она небольшая, из плотного алого картона, снаружи блестящая, а изнутри обитая карминным шёлком.
Мёртвая канарейка в ней напоминает лоскуток солнца.
Никем не замеченный, Морган ускользает из дома и долго слоняется по городу с коробкой под мышкой. Жара такая, что кожа его, кажется, начинает плавиться. На площади он пьёт прямо из фонтана; женщина в джинсовых шортах хочет сделать ему замечание, но натыкается на обезоруживающую улыбку – и сама рассеянно улыбается в ответ.
Коробка становится тяжелее и тяжелее.
Морган заглядывает по пути во все сады и парки, но везде слишком людно и слишком много собак. Собаки носятся, бестолково лают, разрывают землю лапами и с подозрением косятся на коробку.
Часа через три он забредает в непролазные заросли. Ежевика – огромная, как деревья – цепляется за одежду и за обувь, прицельно бьёт по глазам, замирая лишь в последний момент. Но чем сильнее сопротивление, тем упрямее он лезет вперёд; по руке течёт кровь, алая, как обивка внутри коробки. И, когда силы уже на исходе, ежевика внезапно расступается в стороны, раскрывая широкий коридор.
Последняя ветка виновато касается щеки гроздью прохладных ягод.
