Кэндл тем временем плюхнулась на стул и углубилась в чтение, бормоча что-то под нос. На происходящее она обращала мало внимания.
– Ну да, – кивнул крыс, по-прежнему избегая взгляда глаза в глаза. – Там что-то типа вторых экземпляров, справок и выписок. Ну, и всякое старьё, которое не внесено в описи, – ответы наши, например, к которым приложены копии каких-то документов. Лет десять назад всё скопом внесли в акт на уничтожение, но запечатать это добро в бумажные мешки и отправить на сжигание руки ни у кого не дошли. Знаешь, что самое ошизенное в моей работе? – спросил он вдруг, оживляясь. – Это и рай, и ад для ленивых. Её всегда тонны. Горы. Целые долбаные Альпы работы по списанию, уничтожению, систематизации и прочей ерунде. Но она вся не срочная. Может месяц лежать, может год, может десять, и никто и не почешется тебя торопить. Так-то, чувак.
Последние слова прозвучали немного картинно, неестественно. Морган попытался вспомнить, где ему их уже приходилось слышать, и едва не рассмеялся.
«Гнездо кукушки» на улице Макмёрфи.
Он перегнулся через столешницу и, поймав взгляд крыса, улыбнулся:
– Бандана с Микки Маусом вам больше подходила. И другие очки – тоже.
– Я разносторонний человек, – откликнулся тот, откидываясь назад и слегка раскачиваясь на стуле. Металлические ножки скрипели, кроша древний паркет. – Платят в архиве мало. Фотографии – подработка, чтоб свободно заниматься делом жизни или типа того.
«Ну да. На фотографиях Фелтона Кента с падчерицей в откровенных обстоятельствах легко заработать аж на дело целых трёх жизней. Потому что одной может и не хватить», – подумал Морган, а вслух уточнил только:
– И как, дело жизни стоит риска?
Крыс снял очки и принялся методично протирать стёкла; глаза у него по контрасту показались маленькими и бесцветными, и щурился он так, что сразу становилось ясно – подслеповатость не притворная.
– Как сказать. Я просто люблю свой город, чувак, так-то. А некоторых людей… не люблю. И себя в том числе.
Свет мигнул. Этого хватило, чтобы Кэндл встрепенулась и засобиралась. Крысу на прощание достался ещё один поцелуй в щёку. Уже в автомобиле Морган спросил, как вообще удалось раздобыть такого эксцентричного информатора.
– Да так, – пожала плечами она. – Вообще это давно было. Мне тогда громкое дельце попалось, про выселение клуба филателистов из крошечного домика рядом с площадью. Кто-то чего-то заложил, вовремя не выплатил и всё такое… Клуб жалко было, но выиграть – без шансов. В газете писали об этом. И вот как-то после заседания ко мне привязался чудной укурок в бандане с лупоглазой мышью. Типа посидеть, по коктейлю… Ну, а потом он мне подсунул копию одной любопытной дарственной. Вроде как домик-то давно к другому человеку перешёл, и закладывать его права не имели. Потом я уже узнала, что укурок работает в архиве. Он на старине повёрнут или что-то вроде, но от своей морды ему лезть в суды не с руки. Вот я у него получаю иногда редкие документы, несу возмездие и справедливость во имя старого Фореста. Ещё месяц назад сказала бы, что крыс мой просто фанатик, – задумалась она вдруг. – А сейчас подумала вот о чём. А мог он увидеть случайно другой город? Ну, бар «Шасс-Маре». Или того верзилу с фонарём. Он, знаешь, похож на мальчишку, которого выкинули из парка аттракционов и который теперь пытается заработать на входной билет. Если понимаешь, о чём я. У каждого своя валюта.
Морган на мгновение задумался, как бы он сам поступил, если бы его поманили разноцветными огнями Чи – а затем вдруг отлучили от них. Если бы заповедные места, увязшие в безвременье, как ящерка в янтаре, нельзя было найти по устаревшим картам…
По спине пробежал холодок.
– Кажется, понимаю.
– Забей, – вздохнула Кэндл, выезжая на мост. – Может, я придумываю просто. Он ведь и на сторону секретами торгует. А с меня денег не берёт, потому что у него хобби такое дурацкое, может. И вообще он фрик какой-то. Ну кто будет на работе тридцать первого декабря в субботу штаны просиживать?
Морган вспомнил, как выдернул Гвен с какого-то совещания, а Джина забрал из вполне себе работающего участка, и хмыкнул, но не сказал ничего. Да Кэндл и не требовала ответов. Она действительно подвезла его до самого дома Расселов, махнула рукой и укатила к себе – отсыпаться. Порядком замёрзшая «шерли» завелась не сразу, но больше никаких неприятностей возвращение домой не принесло.
Тени словно затаились.
Утро первого января ничем не отличалось от любого другого воскресного утра. В половине девятого потянуло с первого этажа ароматами свежих мягких вафель в сахарной пудре и крепчайшим кофе. Через полчаса умопомрачительные запахи несколько ослабли, а под окном хлопнула дверца машины. Ещё десять минут спустя послышалась нежная фортепианная импровизация. Морган решил, что можно вставать и одеваться, потому что теперь столовая уж точно будет полностью в его распоряжении…
– Если бы я играл на скачках, то наверняка просадил бы кучу денег, – меланхолично произнёс он, застывая в дверях.
